Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

время были свободны. Концерт начался между корпусами больничного городка на довольно широком пространстве. Фоном служило бескрайнее голубое небо. С самых первых тактов мы затаили дыхание <…>, колючая проволока исчезла», – вспоминает Маргита Швальбова.

Воскресные концерты превратились в ритуал. «Мы давали концерты на нейтральной территории между лагерем А и лагерем В. Некоторые узницы приходили послушать нас. Другие ни за что на свете не пришли бы послушать музыку», – говорит Виолетт Зильберштейн.

От оркестранток требовалось одеваться с такой же тщательностью, как если бы они выступали на большой сцене. Сильвия Вагенберг вспоминает: «На нас были синие юбки и белые блузки, но без панталон».

Элла Лингенс насмешливо замечает: «Мы прозвали эти концерты “звуковолновой терапией”, потому что их организовали в то время, когда лекарства были в дефиците. Но, по крайней мере, это вносило некоторое разнообразие; и когда мы прогуливались по лужайке в наших белых блузах или в своих лучших летних платьях[380], мы могли немного напрячь воображение и притвориться, что это выступление напоминает концерт в санатории. Оркестр играл легкую музыку, комические хиты старой звезды австрийского music-hall Leopold. Они приводили публику в восторг, и иногда до нас долетали смех и шутки».

Алисия Рот рассказывает: «Альма Розе отбивала такт маленькой палочкой и жаловалась, что она слишком тяжелая. Это смешило нас, потому что девушки таскали камни, толкали тачки с песком, работали в воде, выдергивали сорняки».

Мандель постоянно присутствует на концертах. Элла Лингенс рассказывает: «Мандель была красивой женщиной – высокой, широкоплечей, сильной <…>, она управляла в общей сложности более чем двадцатью тысячами узниц. Она по-настоящему любила две вещи: музыку и детей. По отношению к еврейке, дирижеру нашего лагеря – великой скрипачке Альме Розе – она испытывала искреннее уважение и что-то наподобие дружеских чувств: она все время повторяла ей, что та попадет в газовую камеру последней».

Альма Розе защищает своих музыкантов, но по музыкальному блоку распространяется болезнь. Артистки заболевают одна за другой. У флейтистки Хильде Грюнбаум возникнут проблемы с шеей, и она больше не сможет играть. Затем, подхватив тиф, она потеряет остроту слуха. «Альма Розе дала мне должность переписчицы. У нас были только партии фортепиано, и нам пришлось писать переложения для гитар и скрипок», – вспоминает она.

Собрав воспоминания выживших музыкантов, мы можем представить себе объем их репертуара. Виолетт Зильберштейн рассказывает: «Альма играла Сарасате[381], знаменитые венские вальсы – “Голубой Дунай”, “Легенды венского леса”, “Императорский вальс”, так что в репертуаре были вальсы Штрауса. Мы играли произведения Шраммеля[382], мелодии наших кабачков с берега Марны, которые были весьма очаровательны, как, например, “Когда цветет белая сирень”. Эсэсовцы снабжали нас партитурами популярных песен – например, Цары Леандер и Марики Рёкк[383], к которым мы делали оркестровки. Из классики мы исполняли военные марши, “Серенады” Шуберта и “Турецкий марш” Моцарта».

Альма Розе продолжала набор оркестранток. Она взяла двух мандолинисток из Бендзина, Машу Пиотрковску (52674) и Рахелу Зельманович (52816)[384], а также аккордеонистку Флору Якобс (61278). Затем в оркестр были приняты две польки, а именно певица Ева Стойовская (64098) и Хелена Дунич (64118), 28 лет, уроженка Львова, стройная блондинка и виртуозная скрипачка. «До войны мне довелось быть в зале, когда Альма Розе и Васа Прихода исполняли концерт Баха для двух скрипок в сопровождении Львовского филармонического оркестра. Во время регистрации я сказала, что училась в Консерватории по классу скрипки. Секретарь ответила: “Это хорошо, у нас здесь есть оркестр”». Альма назначила Дунич первой скрипкой оркестра. Хелена помнит его «необычный состав».

Альма заставляет девушек работать по восемь часов в день. «Они должны быть готовыми к каждому концерту», – повторяет она. Просила ли ее Мандель играть перед узницами по воскресеньям? Или Альма сама хотела подарить больным и умирающим незабываемый момент возвышенного и свободы, но прежде всего для того, чтобы не оставить музыку в руках эсэсовцев, играя для колонн, которые уходили на работу. Альма Розе, должно быть, чувствовала, что выжившие будут помнить только те марши, которые исполнялись перед воротами. Однако нет уверенности, увы, что ее идею поняли заключенные, возмущенные тем, что музыка играла в тот момент, когда тысячи людей, включая детей, превращались в дым.

Удивительная история Анны Фефферлинг

Еврейка Анна Фефферлинг (35133) родилась в Варшаве. Нацисты заперли ее вместе с мужем, родителями и маленьким сыном в гетто. В июле 1942 года ее отца и мужа арестовали и расстреляли. Матери Анны удалось бежать с ребенком из Варшавского гетто и найти убежище в городе Пшисуха[385], где Анна смогла с ними воссоединиться. Но передышка была недолгой. В отсутствие Анны эсэсовцы расстреляли бабушку и ребенка. Анна нашла убежище в Радомском гетто. В январе 1943 года ее арестуют, вероятно, когда она выйдет за едой, и 12 февраля 1943-го отправят в Биркенау.

Молодая женщина беременна. Она хочет жить. Она заявляет секретарю суда, что ее зовут Анна Кац, что она не еврейка. Ее светлые глаза, каштановые волосы, тонкие черты лица и красота поражают нацистов. Женщине не стали брить голову. И даже сфотографировали в 26-м блоке Освенцима с повязкой «PP» – польская политическая узница.

В марте 1943 года, прямо во время переклички, Анна на глазах подруг родила мальчика. Девушкам удалось затащить мать и маленького Джозио в блок. Анна вспоминает: «Четыре месяца спустя, во время переклички, собака одной из Aufseherin нашла моего ребенка и принесла в пасти своей хозяйке». Подруги пытались ее удержать, но обезумевшая от горя Анна Кац больше никого не боялась. Ее старший ребенок был убит, как и мать, отец и муж. Если ее ребенку суждено умереть, она умрет вместе с ним. Анна с криком бежит через ряды и бросается к Хёсслеру, повторяя: «Это мой сын, мой сын, если вы убьете его, я тоже хочу умереть!»

Франц Хеёсслер размышляет. Женщина совершила серьезный проступок. Она должна была заявить о ребенке, а не скрывать его. Этот проступок заслуживает наказания. Но эта женщина – политическая заключенная, и Хёсслер должен подчиниться приказу Берлина: оставить ребенка и мать в живых. На левой ноге младенца выбивают номер 155910. Анне было разрешено жить с сыном до самого освобождения[386].

Анна Фефферлинг была не единственной заключенной, родившей ребенка во время долгих часов переклички. Другие беременные еврейки скрипели зубами и сжимали ноги, дети вылетали из их утробы, как ракеты, на глазах у тысяч узниц и эсэсовцев. Катарина Фельдбауэр (2851) рассказывает: «Я помню гречанку Полу. На перекличке она родила мальчика, такого красивого, такого чистенького. Эсэсовцы кричали: “Эта еврейская шлюха родила ребенка!” Сестры Полы ответили: “Она не шлюха, она женщина!”» Несколько узниц принесли носилки. Мать и ребенка отправили в газовую