Голоса Серебряной страны. Краткая история Аргентины - Эсекьель Адамовски

Всех этих достижений удалось добиться без опоры на международные займы. Фактически проходил мощный процесс сокращения задолженности: государственный долг сократился со 116 % ВВП в 2003 году до 45 % в 2014-м. Более того, его структура изменилась, и гораздо большая его часть была номинирована в песо и принадлежала департаментам самого государства (а не частным лицам и международным организациям). С другой стороны, в 2015 году резервы Центрального банка были почти в два раза больше, чем в 2003-м (хотя и вдвое меньше, чем в 2010-м).

Тем не менее улучшения в экономике не смогли решить некоторые давние ограничения, такие как трудности, с которыми сталкивался производственный сектор в экспорте, и возникшая в результате этого зависимость от иностранной валюты, вызванная первичным сектором. Ограничения на внешнем фронте и маневры по обеспечению страны долларом снова стали очевидны во время второго срока Фернандес де Киршнер. Другие проблемы также обострились. Нехватка инвестиций привела к серьезному кризису в энергоснабжении. Рост сельского хозяйства усугубил тенденцию к монокультуре, а жестокое распространение генетически модифицированной сои привело к ухудшению состояния почвы. Использование агрохимикатов продолжало расти, а вместе с ним росли и проблемы со здоровьем у населения.

Расширение горнодобывающей промышленности в Андской зоне, а позднее и фрекинг[253] в Патагонии не принесли пользы местным общинам, вместо этого оставив их с необратимыми экологическими последствиями. Массовое использование в обоих видах деятельности канцерогенных и высокотоксичных химикатов усугубило растущие проблемы со здоровьем в этих регионах, что также было исключено из общественной повестки дня. Кроме того, эти добывающие виды деятельности привели к росту насилия в отношении коренных народов и пострадавшего населения. Несмотря на все это, в своих речах Фернандес де Киршнер поддержала транснациональные корпорации, включая Monsanto[254].

Аналогичные контрасты наблюдались и в других показателях социального обеспечения. Были явные улучшения. Доля зарегистрированных работников увеличилась, а безработица заметно снижалась до 2011 года (затем она замедлилась и к концу президентского срока немного выросла). Бедность последовательно снижалась до 2013 года, немного увеличилась в следующем году и снова снизилась в 2015 году: доля бедных людей в общей численности населения (рассчитанная по новой методологии, используемой INDEC с 2016 года), которая в начале цикла Киршнеров была выше 60 %, к 2015 году снизилась до 28 %.

В период с 2003 по 2015 год распределение доходов стало более эгалитарным и более равным, чем на пике 1990-х годов (хотя оставалось очень неблагоприятным по сравнению с Аргентиной 1970-х). Также наблюдались улучшения по многим социальным показателям, от детской смертности до образования, жилья и здравоохранения. Тем не менее общество оставалось глубоко раздробленным. Улучшения были неравномерными, заметными для белых воротничков, но гораздо менее заметными для незарегистрированных граждан или безработных. Глубокие очаги бедности, исключения и маргинализации продолжали оставаться частью социального ландшафта.

Наиболее негативные аспекты этого периода проявились на институциональном уровне. На выборах в законодательные органы 2009 года правящая партия поместила «рекомендуемых» кандидатов, которые не планировали вступать в должность в случае избрания, наверх своих списков, нарушив суть народного суверенитета (эта практика не повторялась на последующих выборах). Другие политики киршнеризма серьезно повлияли на нормальное функционирование государства. Самым серьезным случаем было вмешательство INDEC и манипулирование официальной статистикой с 2007 года. До 2014 года данные по инфляции систематически «ретушировались» в сторону понижения. Также был «остановлен» ряд показателей бедности, чтобы скрыть экономические трудности. Это создало очевидно дурную репутацию для INDEC и правительства в целом. С другой стороны, оно также ослабило способность государственных органов обеспечивать честность своих должностных лиц. Аналогичным образом оказывалось неоправданное давление на Судебный совет (Consejo de la Magistratura) в вопросе назначения исполняющих обязанности судей, а тайная сеть контактов между разведывательными службами, судьями и журналистами, которой пользовались несколько президентов со времен Менема, продолжала использоваться в политических целях.

Коррупция достигла высших эшелонов государственного аппарата: во время правления Фернандес де Киршнер по таким обвинениям были осуждены министр и национальный секретарь, а также другие должностные лица, включая президента и ее последнего вице-президента, который все еще был под судом на момент публикации этой книги[255].

В последние два года правления Фернандес де Киршнер политическая поляризация, которая не была чем-то новым, приобрела необычайную и горькую интенсивность. Сторонники правительства и антикиршнеристы выражали такое взаимное негодование, что его можно сравнить только с настроениями во время свержения Перона. Эта враждебность была заметна даже в интеллектуальных кругах, которые разделились на сторонников правительства и антикиршнеристские группы. Пресса дала этому явлению название – общество было разделено la grieta (разломом).

Киршнеризм вошел в выборы 2015 года, поизносившись за 12 лет правления, а также с последствиями, вызванными его собственными недостатками. Рос разрыв между его пламенной левой риторикой и реальностью, которая отражала совсем небольшой прогресс. Экономические трудности препятствовали страсти, заявляемой в речах. В последние два года своего президентства Фернандес де Киршнер казалась эгоцентричной и не смогла предложить кандидата для сохранения преемственности. Уйдя в отставку, она доверила миссию единственному человеку, который хорошо показал себя в опросах, – губернатору Буэнос-Айреса Даниэлю Сиоли, безразличной фигуре с умеренным профилем, который не вызывал особого энтузиазма даже у своего народа. И энтузиазм, который он мог бы вызвать у независимых избирателей, уменьшился, когда президент настояла на том, чтобы кандидатом на пост вице-президента стал один из ее самых преданных соратников.

Таким образом, по мере приближения выборов киршнеризму становилось все труднее претендовать на роль знаменосца перемен, которых ждали с 2001 года. Фактически во время избирательной кампании он позиционировал себя как защитник статус-кво, а не как агент перемен. Киршнеризм призывал защищать достигнутое. Он перестал смотреть в будущее, вместо этого отступив к самоуспокоению прошлыми достижениями.

Противники правительства неустанно эксплуатировали эту слабость. Лидеры оппозиции, основные СМИ и ряд общественных деятелей из различных областей начали ежедневную демонизацию всего киршнеристского. Их вмешательства были отмечены эмоциональной и сильной манихейской[256] риторикой. В дополнение к мотивам классического антиперонизма эта риторика руководствовалась двумя концепциями: «популизм», который они осуждали все более настойчиво, угрожал уничтожить «республику» и вместе с ней демократию, свободу, институты, верховенство закона и даже жизни людей. В этих терминах не было места для полумер: следовало быть за (хорошую) республику и против (плохого) популизма. Киршнеризм, со своей стороны, ответил собственной, столь же бинарной альтернативой: человек был либо с «народом», либо с «олигархией» и «корпорациями». Сильная эмоциональная составляющая кампании усложняла рациональные дебаты. Вместо этого стороны обвиняли друг друга.

Тема коррупции доминировала в кампании. К делам, уже находящимся на рассмотрении в судах, добавили другие обвинения против правительства, и в период выборов они умножились. Некоторые были явно сфабрикованы, другие, возможно, нет (они все еще проходят через суды), но СМИ их сильно преувеличивали. В последний момент кандидата от киршнеризма на пост губернатора провинции Буэнос-Айрес обвинили в том,