Символ власти - Арсений Евгеньевич Втюрин

– Вот оно ка-а-ак! – протянул голосом ратник. – Не знал я.

– Почему ты о них спросил, друже?

– Родители Зоремира давно умерли, дом их пустовал, и в нём поселилась одна старуха. Звали её Новожея. Впроголодь жила она. С огорода своего. Совсем одна. Словно колдунья. Часто и надолго уходила из посёлка в Новогород. Что там делала, о том я не ведал. Мой дом по соседству стоял. Жалко мне её было. Особливо зимой. Видел, как тяжко ей за хворостом в лес дорожку торить. Стал помогать: еды принесу, проход к дому от снега очищу, а то и сани дров выгружу. Принимала она всё молча, слов благодарности от неё никогда не слыхал, но иногда замечал, как теплел взгляд её при виде меня. А ранней весной с малой дружиной князя Буривоя поплыл я на Вину с викингами сражаться. Домой вернулся с раной в боку. Гноилась она сильно. Походный лекарь сразу сказал, что не выживу я, а потому не заходил ко мне вовсе. Ну а в посёлке много знахарей у меня побывало, только легче от их ворожбы не становилось.

– Но всё же ты выжил! – Синеус с интересом слушал рассказ Домана.

– Проведала Новожея о том, что умираю я, пришла ко мне под вечер в дом, рану мою осмотрела и ушла, бормоча себе под нос слова неизвестные. Долго старухи не было. Лишь через день пришла с большой корзиной, а в ней кувшины разные, маленькие плошки, мешочки с тёртыми травами. Стала она гной из раны давить и какой-то едкой жидкостью её поливать. Вонь стояла непереносимая. От боли я чуть не окочурился. Потом старуха мазь серую густую на рану наложила и тряпицами перевязала. Заставила отвар горький выпить. И ты знаешь, боль прошла. Уснул я крепко, а когда проснулся, то увидел еду разную перед собой. А надо признать, что князь не заплатил нам за поход тот воинский. Те деньги, что ещё оставались, знахари у меня до последней монеты вытянули. Хлеба и каши купить не на что было! Где Новожея все эти яства взяла, она не говорила.

– И как рана твоя?

– Старуха чистила мне её пять дней. Разные мази приносила. Когда увидела, что гной перестал идти, зашила рану льняной нитью, и вскоре я уже на ноги поднялся.

– Выходит, спасла она жизнь тебе?

– Так оно и есть, княже! – ратник кивнул головой и приподнял рубаху, показывая Синеусу огромный белёсый шрам на боку.

– И что стало с той Новожеей? Жива ли ещё?

– Перед тем как за тобой в плавание увязаться, видел её пару раз. Сдала она сильно. Знать, недолго ей в мире яви быть осталось.

– А зачем ты мне о ней поведал, друже? – непонимающе пожал плечами князь.

– Видишь ли, – после небольшой заминки снова заговорил Доман. – У той старухи из всей родни только внук имеется. Прямо скажу, плохой человек, хоть и богатый! Бабке своей ничем не помогал, не замечал даже. Но любила она его без памяти.

– Почему любила?

– Погиб он. На поединке.

– Что ж, судьба такая!

– Поклялась Новожея отомстить за внука, – снова заговорил ратник. – Пришла в дом, где убийца её внука со своими родичами и друзьями пир устроили, вытащила из-под своей накидки нож и ударила врагу своему в спину.

– Убила?

– Нет, – фыркнул Доман. – У того человека под одёжей кольчуга оказалась.

– Не про меня ли ты всё это рассказываешь? – сощурился Синеус, пристально глядя в глаза бывшего друга.

Негромкий свист со стороны ближайших кустов заставил их обоих повернуться.

Из зарослей на поляну выскочил человек, замахал руками, привлекая к себе внимание.

– Девки идут сюда! Пора уходить! – прошипел он и тут же скрылся в зарослях.

– Та старуха – бабка сотского Орея. Того самого, что был убит тобой на поединке. И её, ты сам знаешь, по приказу князя Рюрика схватили и бросили в поруб. Через стражу она нашла меня и просила проститься с ней. Я не мог отказать в такой просьбе. Друзья пустили меня в поруб. А там старуха напомнила, как спасала мою жизнь, и потребовала за это отнять твою! Мне пришлось дать слово и поклясться памятью предков. Она сказала, что под нижней ступенькой крыльца её дома спрятан кошель с золотом. Велела забрать его и нанять нужных людей. Откуда он у неё взялся, то мне тоже не ведомо. Вот потому я оказался в Белоозере. А мои друзья сказывали, Новожея не смогла до княжого суда дожить.

– Так ты приплыл в Белоозеро убить меня?

– Вижу, тебе стало всё понятно, княже, – кивнул головой Доман. – Я не мог допустить, чтобы девки совершили над тобой казнь. Нельзя князю болтаться в петле, не по-людски это. Ты должен погибнуть от моей руки, я в том поклялся человеку перед смертью.

Синеус, как заворожённый, смотрел на ратника.

Он не мог пошевелиться, даже когда в правой руке Домана сверкнуло лезвие ножа и страшный удар пришёлся в левую сторону груди князя. Чуть повыше сердца.

От чудовищной боли Синеус опрокинулся на спину и попытался схватиться за рукоять торчащего из груди ножа, но ратник навалился всем телом на его правую руку и прошептал прямо в ухо:

– Не делай этого! Выдернешь нож, истечёшь кровью. Оставишь – проживёшь ещё немного и сможешь попрощаться с Рославой! Она уже совсем близко. Ты останешься в моей памяти не князем Синеусом, правителем Ладожского княжества, а моим другом детства Рославом. О твоей смерти я расскажу в Новогороде. Князь Рюрик и твои родичи обо всём узнают. Прощай!

Подобрав с земли своё оружие, Доман укрыл Синеуса плащом по самую шею и стремительно скрылся в лесу.

Долго ждать не пришлось.

С другой стороны поляны послышались женские голоса, и князь увидел двух девок, ведущих в поводу лошадей.

Их встревоженные крики сразу же дали ему понять, что они удивлены исчезновением тела. Видимо, ожидали увидеть его болтающимся в петле.

Первой лежащего на лапнике Синеуса заметила Драга́на.

Она молча указала подруге на него пальцем.

– Кто здесь был? – удивлённо воскликнула Рослава, подойдя к догорающему костру и осматриваясь вокруг. – Сам освободиться ты не мог!

– Ко мне приходил посланник бога Перуна, – прохрипел князь. – Он пронзил ножом моё сердце!

– Похоже, с этим посланником ты слишком долго пил вино и пиво! – ухмыльнулась девка, увидев стоящие у дерева кувшины.

– Ты только посмотри, сколько вокруг следов! – послышался голос Драга́ны. – Тут топталось много людей.

– Рослава, наклонись ко мне! – прошептал он, изо всех сил стараясь не закрыть глаза, боясь навсегда провалиться в черноту. –