Черноногие и бизоны - Джеймс Уиллард Шульц

в долину, и, о, как же их было много! Много! Так много, что я внезапно почувствовал сильный страх перед ними. Они наверняка убьют всех нас, подумал я. Они шли, пока мы не увидели, что за мужчинами следуют их женщины и дети со своими вьючными лошадьми, травуа, табунами.

Я слышал, как Много Лошадей засмеялся своим странным, визгливым смехом, а затем сказал:

– Итак, мои храбрецы, они так уверены в том, что уничтожат нас, что привели с собой свои семьи. Ха! Мы станем богатыми. Дети мои, когда я издам наш боевой клич, скачите на них, скачите быстро и стреляйте, чтобы убивать, убивать, убивать!

Они приближались, эти многочисленные вражеские воины, в своих боевых нарядах, в своих боевых головных уборах, со щитами, украшенными перьями; с блестящими ружьями в руках, и, о, как крепко, как решительно сидели они на своих гарцующих конях. И они совершенно не подозревали о том, что сотни нас следят за ними, укрывшись в роще. Они приближались, эти гордые воины –люди Внутренностей и Вороны, и я начал дрожать от страха перед ними. Неужели Много Лошадей никогда не издаст крик, дав нам сигнал броситься в атаку? Когда это произойдёт, я поверну и поеду в другую сторону, всё дальше и дальше, куда угодно, лишь бы быть в безопасности, подумал я. Он подождал, пока вражеские вожди не приблизились настолько, чтобы мы уже могли видеть их глаза; и тогда он издал пронзительный крик, и сотни его воинов повторили его и бросились в атаку из рощи; я словно обезумел и тоже кричал.

Ха! Увидев нас, что сделали эти воины народа Внутренностей и Вороны? Они подняли оружие и бросились нам навстречу? Нет! Они сразу же повернулись и побежали, сперва они, а затем и их семьи, и мы за ними, и среди них, стреляя, стреляя, сбивал их наземь.

Тут было на что посмотреть: враги падали, наши воины устилали землю их телами; женщины и дети с визгом мчались назад так быстро, как только могли; вьючные лошади и запряжённые в травуа разбегались во все стороны, разбрасывая свой груз. Я вытащил стрелу из своего чехла, приложил её к тетиве и погнался за врагом, намереваясь убить его; но когда, хорошо прицелившись, я изо всех сил натянул тетиву, она порвалась, и я чуть не упал с лошади. Этот враг был старым, седовласым, и у него было ружьё, кремневое ружьё с коротким стволом, как я мог ясно видеть.

Самый храбрый поступок, который может совершить воин – это отобрать у врага ружье или лук, ударить его этим оружием, а затем убить. Я приблизился вплотную к этому старику, выхватил у него ружьё, и тогда он посмотрел на меня так жалобно и сказал на моем родном языке:

– О, пожалей меня. Не убивай меня, – что я только хлопнул его ружьём по плечу и отпустил. За это, впоследствии, я получил большую похвалу и большой нагоняй от своего отца.

– Ты поступил очень храбро, захватив оружие врага, ты, такой молодой, но тебе тогда следовало убить его, – сказал он. – Если ты будешь продолжать жалеть своих врагов, ты никогда, никогда не станешь настоящим воином.

Как я уже сказал, люди Внутренностей и Вороны убегали так быстро, как только могли, а наши воины настигали и убивали их. Мы могли бы убить их всех, если бы не желание наших воинов снять скальпы и отобрать оружие у убитых ими, чтобы это стало доказательством их храбрости. И, кроме того, многие лошади, особенно наши бедняги, были голодны, поэтому, вместо того чтобы продолжать погоню и убивать, они вернулись, окружили табун вражеских лошадей и объявляли их своими. Когда, наконец, это преследование и истребление врага подошли к концу, я наткнулся на близкого друга моего отца Икинайи (Верхний Узел), который преследовал женщину. Он догнал её, стащил с лошади, сам слез с лошади и сказал ей жестами:

– Теперь ты моя женщина. Никогда не пытайся уйти от меня. Если ты это сделаешь, я убью тебя.

О, но она была прекрасна, эта женщина, ей было около тридцати зим. Удивительно, но она знаками ответила Икинайи:

– Я ненавидела своего мужчину, Ворону. Он украл меня у моего народа. Не волнуйся. Я никогда не попытаюсь оставить тебя.

– Апикуни, друг, – продолжал Большой Храбрец, – ты хорошо знал её, ту, которую мы назвали Женщиной-Вороной.

– Да, я хорошо её знал. Она и её близкая подруга, Земная Женщина, были моими почти-матерями, – печально ответил я.

Затем он продолжил:

– Итак, наша погоня и уничтожение врагов закончились, и долина была усеяна их пожитками: вигвамами и шестами для вигвамов, обстановкой для вигвамов, шкурами бизонов, одеждой, свертками с едой. Из нашего лагеря пришли женщины, чтобы собрать все эти ценные вещи, и как же они пели, болтали и ссорились, пока делали это. Пришли и наши старики, и некоторые из них нарубили много коротких ивовых палочек и начали считать убитых врагов. Они красили красным конец палочки у каждого тела, к которому подходили, и, закончив, пересчитывали эти палочки.

– Ха! Мои храбрые дети, всего вы убили 363 врага, – крикнул нам один из них и запел, и мы все запели вместе с ним. О, какой это был счастливый день для всех нас.

Мой старый друг завершил свой рассказ и знаком попросил меня наполнить трубку. А теперь о Женщине-Вороне, как назвали её пикуни. Как и мать Киппа, Земная Женщина, которая была из племени манданов; освобождённая от своего пленителя[16], она стала членом семейства Киппа, пока не скончалась в 1906 году.

А когда я, восемнадцатилетний, прибыл на запад и был принят Джозефом Киппом, Земная Женщина и Женщина-Ворона на много лет были мне как матери. О, какими прекрасными женщинами они были!

Опубликовано в «Грейт Фоллз Трибьюн» 19мая 1940 года.

Глава двадцатая

Бейкерова резня

(Рассказано Медвежьей Головой, выжившим)

Это было пятьдесят шесть лет назад, в ноябре 1879 года – тогда я в первый раз встретился с Кай Отокан (Медвежья Голова), молодым и полным сил индейцем пикуни, из конфедерации черноногих, и скоро мы стали близкими друзьями на всю жизнь. И теперь, когда мы уже состарились, он ежедневно приезжает ко мне, чтобы навестить меня, покурить и поговорить, или же я навещаю его в домике одинокого вдовца в индейском агентстве.

– Апикуни, как быстро умираем мы, старики. Из тех из нас, кто пережил резню в большом лагере нашего племени белыми солдатами, шестьдесят пять зим назад, сейчас в живых