Легионер - Гордон Догерти

из Первого Дакийского. Звали его Като, и был он года на четыре помладше Паво. У парня было доброе сердце, и предателем он стал не от подлости — просто не было другого выхода. Теперь Като горел желанием искупить свои грехи; но одновременно страшно нервничал и постоянно озирался.

— Нам туда ни за что не попасть! — с отчаянием прошептал Като.

Паво закатил глаза и фыркнул — парнишка был точной копией его самого еще несколько месяцев назад.

— Да, трудновато. И боковые ворота тоже хорошо охраняются.

— А может, нам дождаться, когда император выйдет? — с надеждой спросил Като.

— Нет, это дохлый номер. Когда он выезжает из дворца, у него охрана еще круче, чем на этих стенах.

Говоря это, Паво вспомнил, как два года назад кто-то из телохранителей отшвырнул его в сторону ударом щита — Паво пытался подобраться поближе к процессии.

— Нас убьют прежде, чем мы подойдем хоть на сотню шагов. Кроме того, мне приказано говорить только с императором, лично. Нет, это надо сделать во дворце.

Като вздохнул, его плечи поникли. Паво шутливо пихнул его локтем в бок.

— Давай подождем, может, Сура с ребятами что-то придумали.

«Орел» они заметили сразу, как только вышли с площади. Здание недавно побелили, вокруг росли развесистые пальмы, и на первый взгляд гостиница могла бы даже показаться вполне приличным местом... но уже с десяти шагов в нос ударяла застарелая вонь мочи и блевотины. «Орел» был гнусной, грязной дырой — и никакая побелка была не в силах скрыть этого.

Като брезгливо сморщился. Паво хмыкнул.

— Погоди, ты еще их пиво не пробовал.

Один легионер из семерки Паво лениво подпирал стенку возле выхода. При виде Паво и Като он выпрямился, кивнул им — и все трое вошли в гостиницу.

Казалось, что «Орел» вобрал в себя всю дневную жару. Внутри ничего не менялось: заляпанная сомнительными пятнами штукатурка, закопченные стропила, неимоверно грязные дубовые столы, за которыми сидели, пили, играли в кости, ругались, орали, смеялись и плакали обитатели столичных трущоб. Ветераны-легионеры с обветренными загорелыми лицами, беззубые попрошайки, размалеванные девки... за одним из столов сидели и переодетые легионеры. Перед ними стояли миски с тушеным мясом и глиняные кружки с пенистым, резко пахнущим пивом.

— Пресветлый Митра, что я вижу! — насмешливо бросил Паво, ногой придвигая к столу шаткий табурет. — Ты, судя по всему, в отчаянии, мой друг?

Сура, сидевший во главе стола, закатил глаза и картинно прижал пальцы к вискам.

— Нам срочно потребовалось подкрепить угасшие силы. Между прочим, тушеная крыса — ну, или что это такое? — с соусом гарум идет отлично!

— Нет-нет-нет, я воздержусь! — быстро ответил Паво. — Ну, какие успехи? У нас — считай, что никаких. Мы внимательно изучили стену, окружающую дворец. На ней полно изнывающих от безделья здоровяков, которые с нетерпением ждут возможности вспороть брюхо первому, кто сунется во дворец.

— Ха! — откликнулся Сура. — Ничего нового, мы видели то же самое. Теперь сидим вот... ждем божественного вдохновения.

Паво вздохнул и все-таки подцепил кусок мяса из миски.

— Есть еще один вариант...

Все перестали жевать и склонились над столом. Паво уставился на трещину в дубовой доске и чуть слышно заговорил:

— Оборванцев вроде нас к дворцу не подпустят, это ясно. Но я знаю, кого не только подпустят, но и впустят внутрь.

Он на мгновение запнулся, вспомнив жирные подбородки и масляные глазки жестокого и безжалостного Тарквития. Как он тогда сказал... «Появишься снова в городе — умрешь страшной смертью!»

Он часто вспоминал этот голос и эти слова, вспомнил и сейчас — но тут Паво овладело странное чувство. Он не сразу понял, что это.

Он больше не боялся.

Паво ухмыльнулся безумной и злой улыбкой и тихонько произнес:

— Я тут знаю одного сенатора...

С приглушенным вздохом разочарования легионеры откинулись назад, но Сура смотрел прямо на Паво. Взгляд у него стал изумленным, улыбка — растерянной.

— Э-э-э... тут я должен воскликнуть: «Конечно! Это все меняет!»

— Ну, не так все просто, — буркнул Паво. — Этот сенатор... в общем, я был его рабом.

Легионеры молча смотрели на него. Раньше Пава залился бы краской смущения — теперь не чувствовал и тени стыда. Он поднял голову и ехидно усмехнулся.

— Хой, хой, ну да, я был рабом, постарайтесь пережить это потрясение — это совсем не так страшно, как трахать верблюдов или жрать из одной миски с прокаженным. Этот сенатор... в общем, там могут быть сложности. Никаких гарантий, что у нас получится — но все-таки это шанс. Нам придется как-то убедить его, что это не повредит его карьере, и...

Один из легионеров перебил его:

— В пекло карьеру! Разве ты не слышал? Сенат был расформирован. Император самолично разогнал всех сенаторов. Ходили слухи, что он решил, будто сенат забрал слишком много власти. Ну, и коррупция...

Другой легионер ехидно заметил:

— Вот спасибо, что поделился с нами, Кирос! Мы тут столько времени сидим — а ты и слова не сказал? Слишком занят был, надо полагать.

— А почем я знал, что среди нас имеется бывший мальчик для битья одного из сенаторов? — огрызнулся Кирос.

— Хватит! — негромко рявкнул Паво.

Кирос виновато посмотрел на него и опустил голову. Знай он, как жестоко обращался Тарквитий со своими рабами — выбрал бы другие слова. Паво усилием воли заставил себя успокоиться.

— Слушайте, у нас все равно нет другого выхода. Распущен сенат или нет — наплевать, надо попробовать. Вот, что я предлагаю сделать...

Пятнадцать голов вновь склонились над столом. Паво набрал воздуха в грудь. Сейчас он расскажет им план проникновения во дворец самого императора... Что ж, любой опыт однажды должен пригодиться.

— Парни, учтите — будет круто, но жестко. Мы попробуем ухватить за задницу очень злобного барсука...

Летнее солнце клонилось к западу, и на город медленно опускались серо-лиловые сумерки. Для Константинополя это было самое оживленное время суток. Измученные купцы подсчитывали барыш и сворачивали свои лотки и шатры. Не менее измученные покупатели несли домой купленное, мечтая поскорее смыть с себя пот и пыль.

Решительно свернув с главной улицы, чтобы избежать давки, Тарквитий остановился и с подозрением оглядел узкий переулок. Одет он был с некоторым вызовом — в традиционную белоснежную сенаторскую тогу с пурпурной каймой. Впрочем, сейчас вся она пропиталась потом. Сенатор, отдуваясь, вытирал лицо широким