День из жизни мозга: Что происходит в голове, пока мы спим, работаем и пьем кофе - Бент Фрайвальд

20:00

Есть ли у мозга чувство юмора

Вы немного опоздали — вваливаетесь в пивную на 10 минут позже условленного часа. Ваш лучший друг как-то назвал это место «честным». Ни диванов, какие теперь расставляют в модных барах, ни затейливых коктейлей по 14 евро, ни арахиса в дизайнерских плошках. Пиво из собственной пивоварни — маленькая или большая кружка. Для голодных — сосиска. Курить можно, но вы не курите.

Друг уже сидит за столиком в углу. Вы обнимаетесь, перед вами — большое пиво, которое он заказал заранее. Чокнулись, сделали по хорошему глотку — и вот вы уже поглощены разговором. Вам никогда не нужно раскачиваться.

«Сегодня только шесть», — говорит он. Это значит: шесть новостей, которые раньше заставили бы его прилипнуть к телевизору, чтобы не пропустить развитие событий. «Сейчас повсюду кризис и всё плохо», — как-то сказал он. С тех пор вы считаете катастрофы.

«Только юмор и спасает», — говорит он. Вы снова чокаетесь. Он спрашивает, видели ли вы новую программу Тилля Райнерса. Ему она очень понравилась. Вы еще не смотрели, но собираетесь. Вы всегда смеялись над одними и теми же шутками. Это неотъемлемая часть вашей дружбы — а она длится уже не первый год.

Почему так? Почему мы с друзьями смеемся над одним и тем же? Ведь могло бы быть иначе: прекрасные отношения, полное взаимопонимание — и при этом совершенно разный юмор. Такое бывает, но крайне редко. Как правило, дружба и юмор идут рука об руку. И этому есть объяснение.

Американский нейропсихолог Роберт Провайн 10 лет наблюдал за повседневной жизнью людей и обнаружил любопытные закономерности. Женщины смеются до 126% чаще мужчин. С возрастом женщины смеются реже (у мужчин такой тенденции нет). А чаще всего люди смеются в послеобеденное время.

Наше тело ведет себя довольно странно, когда мы смеемся. Если вдуматься — очень странно. Неконтролируемые звуки, иногда подозрительно похожие на те, что издают животные, багровое лицо, невозможность вдохнуть. И вот вы уже смеетесь не над шуткой, а над тем, как кто-то другой смеется над шуткой. Смеются, кстати говоря, не только люди. Приматы смеются. Даже крысы смеются. И где бы ни раздавался смех, триггеры одни и те же: щекотка, игра — и почти всегда социальное взаимодействие. В чьем-то обществе вероятность рассмеяться возрастает в 30 раз. Так что почти жаль, что вы, скорее всего, читаете эту книгу в одиночестве.

Но смех и юмор не одно и то же. У смеха есть преимущество: его видно. Это телесная реакция. А юмор? Сколько у вас единиц юмора — одна, три? Его не измеришь. Зато наука о смехе (официально — гелотология) помогает в этом разобраться. Когда людей спрашивают, что им важно в партнере, юмор неизменно занимает место наверху списка. Мы ссоримся с коллегой, потому что тот не нашел ничего плохого в выступлении Дитера Нура. Или — что еще хуже — потому что он хохочет над Марио Бартом! Мы хвалим других коллег (да, чаще мужчин — об этом чуть позже) за отличное чувство юмора. А когда отправляем другу видео, которое кажется нам невероятно смешным, и получаем в ответ лишь вялую улыбку, нас это задевает.

Вместе с тем мы поразительно мало знаем о том, почему одна шутка кажется нам смешной, а другая — до обидного несмешной. Любая дискуссия на эту тему заканчивается одинаково: юмор — дело вкуса, и все тут. Если бы мы понимали, как устроены смех и юмор, это сберегло бы массу нервов. Юмор не просто приятный бонус. Это социальный клей: внутренние шутки сплачивают группы. Это ледокол: он ломает неловкость. И он подчиняется правилам, которые можно освоить. Возможно, к концу этой главы вы станете острить на пару процентных пунктов смешнее. Потому что нейронаука, разумеется, не обошла стороной вопрос: почему мы смеемся над некоторыми вещами и совсем не смеемся над другими?

Юмор — это способ обращения с противоречием. С конфликтом. Я сейчас не о ситуации на Ближнем Востоке. Когда я как-то брал интервью у комика Тилля Райнерса, он сформулировал это так: «Я рассказываю о конфликте и предлагаю решение. Решение — смех. Решение — юмор. Конфликт превращается в гармонию. Что может быть лучше в кризисные времена? Но связь с залом — это ключ. Если шутки не попадают в цель, остается голый конфликт, без всякой гармонии».

Но нейронауку интересуют конфликты масштабом поменьше — те, что разворачиваются внутри мозга. Мы уже говорили о том, что мозг непрерывно строит предположения: что произойдет в следующую секунду, как поведет себя собеседник, что нам делать дальше.

Простой пример: «Я предпочитаю есть суп большим велосипедом».

С каждым словом этой фразы мозг просчитывает, что будет дальше. Вы съели в жизни достаточно супов и прекрасно знаете, как устроен процесс. Поэтому к концу фразы вы почти уверены: сейчас будет «ложкой». А тут вдруг возникает велосипед. Мозг выдает сигнал ошибки. И вот вам, пожалуйста, конфликт. Или, проще говоря, обманутое ожидание. Или ошибка предсказания. Или, если хочется по-научному, — инконгруэнтность. Звучит угрожающе, но, как мы уже знаем, на деле это награда. Мозг выбрасывает дофамин каждый раз, когда одна из тысяч ежедневных мини-гипотез оказывается неверной. Тот же механизм, который работает во время секса или поедания шоколада. Удивление — одна из самых мощных положительных эмоций, которые мы можем пережить.

Но удивление — еще не смех. Обманутое ожидание становится смешным только тогда, когда оно сталкивает два «скрипта», которые в обычной жизни не пересекаются. Это я понял, прочитав книгу американского когнитивиста Скотта Уимса с говорящим названием «Ха-ха! Наука смеха: когда и почему мы смеемся» (Ha! The Science of When We Laugh and Why).

Скрипты похожи на шаблоны: абстрактные воспоминания о том, что обычно происходит в привычных ситуациях. Уимс объясняет на примере. Представьте кинематографическое клише — сцену ограбления из фильма: темный дом, грабитель возится с замком, кого-то будят посреди ночи. Все это хранится в памяти как единый сценарий. А теперь шутка: «На днях я выгнал грабителя, одетого в мою пижаму. Понятия не имею, почему он был в моей пижаме».

В памяти есть скрипт «грабитель» и скрипт «пижама». Но обычно пижама принадлежит хозяину дома, а не взломщику. Шутка сталкивает два скрипта — и мы видим мир под углом, которого раньше не было: грабитель — в пижаме? Этот новый ракурс Уимс называет «разрешением»: из конфликта в голове рождается неожиданный образ.

Кстати говоря, мы настолько хорошо интуитивно понимаем, как устроен юмор, что у нас есть ожидания даже от структуры шуток. Когда эти ожидания