День из жизни мозга: Что происходит в голове, пока мы спим, работаем и пьем кофе - Бент Фрайвальд

собственную жизнь. Истории, из которых мы состоим, размываются. И это не метафора — это нейронный факт. Масштабное исследование с участием более 25 000 человек показало: уже один–два бокала в день сопровождаются измеримым уменьшением объема мозга — особенно в лобной и височной долях, где организуются планирование, речь и память.

Хорошая новость — и она, как всегда, связана с пластичностью: мозг способен восстанавливаться. По крайней мере отчасти. После месяцев или лет воздержания некоторые структуры снова набирают объем, функции возвращаются. Но для этого нужно время. И готовность дать мозгу то, что ему действительно необходимо: сон, кислород и — в идеале — как можно меньше алкоголя.

Вывод нейронауки на сегодняшний день: безопасного уровня алкоголя не существует. Риск возрастает с каждым следующим бокалом. Это не значит, что бокал вечером — катастрофа. Мы все постоянно делаем то, что не идет нам на пользу. Но это не должно становиться привычкой.

21:00. Первая любовь

21:00

Что происходит с мозгом, когда мы влюбляемся

Вы с другом решаете обойтись без третьего пива — завтра обоим рано вставать. Он как раз рассказывает, что снова начал бегать, — и тут слева от вашего стола проходит женщина. Взгляд цепляется за нее сам собой: она идет к стойке и заказывает красное вино. Друг говорит еще что-то, но вы его уже не слышите. Все внимание — на ней. Она оборачивается, скользит взглядом по залу — и ваши глаза встречаются. Секунда. Она улыбается. Вы улыбаетесь в ответ. И тут вы понимаете, в чем дело. Эта женщина мгновенно напомнила вам первую влюбленность. Походка, волосы — и эти глаза. Десятый класс. Но женщина у стойки не она. Вы оба отводите взгляд, она берет бокал, проходит мимо и исчезает в глубине зала. А вы возвращаетесь мыслями туда — в то время, о котором давно не вспоминали. Но до сих пор помните, какими сильными были тогда ваши чувства.

Мало что в жизни мы ощущаем так остро, как влюбленность. Мою первую любовь звали Фанни, она была француженкой. Приехала на три месяца в наш маленький город на севере Германии по школьному обмену. Черные волнистые волосы, невысокая, спортивная и — главное — крутая. Не давала нам, немецким мальчишкам, спуску и отвечала шуткой на шутку. Я влюбился мгновенно. Не мог думать ни о чем, кроме нее. А каждый раз, когда знал, что сейчас ее увижу, — чувствовал себя счастливым. В шестнадцать лет я впервые влюбился по-настоящему. Конечно, не в последний раз. Но до сих пор помню, как меня накрыло это чувство.

Что тогда происходило в мозге? Если мы говорим о любви, нам снова не обойтись без дофамина. Мы уже знаем: это не «гормон счастья», который просто дарит приятные ощущения. Дофамин — нейромедиатор обучения и предвкушения. Он отмечает не само переживание, а предчувствие: впереди ждет что-то стóящее. Это нейронное обещание: сейчас нам будет хорошо. Дофаминовый выброс мы испытываем прежде всего от многообещающих неожиданностей. Письмо от друга, о котором давно не слышали. Незнакомый город — и вдруг лавка с вкуснейшими сэндвичами. Или — среди участниц школьного обмена вдруг оказывается Фанни.

Мы, напомню, непрерывно строим предположения о том, чтó скоро произойдет. Если учесть, что мозг буквально зависим от них — и что каждый раз, когда реальность их превосходит, это имеет последствия, — многое в нашей повседневной жизни становится понятнее. Дофамин реагирует мощнее всего, когда дело идет лучше, чем ожидалось: награда оказывается больше, приходит быстрее или возникает из ниоткуда. В эти моменты мозг посылает сигнал: «Отлично — хочу еще. Запомни». Дело не в сэндвиче и не в Фанни как таковых. Не в удовольствии, а в предвкушении удовольствия.

Но зачем? Какой в этом эволюционный смысл? Мозг, судя по всему, делит окружающий мир на две зоны: периперсональную — то, до чего можно дотянуться прямо сейчас, и экстраперсональную — все, что за пределами досягаемости. Первая — зона реального. Вторая — зона возможного.

В книге «Дофамин: самый нужный гормон», откуда я заимствовал это разделение, нейроученый Дэниел Либерман и писатель Майкл Лонг еще радикальнее упрощают картину. Они говорят просто: «верх» и «низ». Посмотрите вниз, на себя, — это область реального: удовлетворенность тем, что имеете. Посмотрите вверх — область возможного: стремление к бóльшему. То, что вне досягаемости. Когда речь идет о том, что у нас уже есть, мозгом управляют нейромедиаторы «здесь и сейчас». Они помогают наслаждаться настоящим и обрабатывать непосредственный опыт.

За «здесь и сейчас» отвечают три молекулы. Серотонин — внутренний миротворец, создающий расслабленность, спокойную радость, удовлетворенность. Он активен, когда вы наслаждаетесь едой или пребыванием в хорошей компании. Именно он делает настоящее ценным. Окситоцин — гормон привязанности. Он выбрасывается во время близких социальных контактов, при прикосновениях, в отношениях с любимыми и во многом определяет, выдержит ли пара испытание временем (об этом — чуть позже). Его послание мозгу: «Все хорошо. Оставайся здесь». Эндорфины — природные обезболивающие и усилители удовольствия: их высвобождают движение (бег, тренировка) и наслаждение (например, шоколад).

Но когда речь заходит о дальней зоне — о том, чего у нас еще нет, — на сцену выходит дофамин. То, что вдали, нельзя потрогать или попробовать, — можно только пожелать. По Либерману и Лонгу, у дофамина одна четкая задача: наращивание будущих ресурсов. Стремление к лучшему. С эволюционной точки зрения логично, что у нас есть нейромедиатор, который включается всякий раз, когда на горизонте появляется что-то, способное улучшить жизнь. И здесь важна временнáя составляющая: то, чего у нас пока нет, мы можем получить — но только в будущем. Дофамин — это наше будущее. Именно поэтому он так мощно работает, когда мы влюбляемся. Человек, которым мы увлечены, — еще не часть нашего настоящего. Он часть будущего. Он может изменить нашу жизнь. А поскольку мало что влияет на жизнь так глубоко, как человек, с которым мы делим повседневность, — мы так сильно и переживаем влюбленность.

Должен с некоторой гордостью сообщить: мы с Фанни стали встречаться. Проводили вместе всё свободное время — целовались, ездили в бассейн, на озеро. Была весна, потом наступило лето — а это, как известно, лучшее время. Но через три месяца ей пришлось вернуться во Францию. Какое-то время мы оставались вместе. Но расстояние от города Итцехо в Шлезвиг-Гольштейне до северо-запада Франции оказалось непреодолимым для двух шестнадцатилетних подростков. От Фанни осталось главное — воспоминание о трех невероятно насыщенных месяцах.

Останься она — воспоминание, скорее всего, было бы другим. Потому что когда будущее (то, что вызывало дофаминовые выбросы) становится настоящим — привычным, повседневным, — новизна тускнеет. А с ней сходит на нет и дофаминовый кайф. Именно