Карл Витте, или История его воспитания и образования - Карл Витте

и тому подобное. Их не шокировало, когда он упоминал без всякого стыда и о грехах всевозможного рода, даже крайне противоестественных. В соответствии с их нормами морали, их религией это было вполне позволительно, по крайней мере, извинительно, когда Алкивиад хвастался перед персами своим дебоширством и пьянством.

Но какое впечатление это произведёт на невинное христианское дитя? Что делать маленькому существу с военной тактикой Цезаря, принципиально новой или обновленной, применяемой в особых обстоятельствах, которую он описывает, конечно, мастерски, но столь кратко, что порой это трудно понять даже бывалым воинам? Что делать ребёнку с юридическими и политическими писаниями Цицерона? С греко-римскими философскими трудами, которыми он хочет завоевать лучших людей Рима через наиболее значимые достижения греков? Какая польза современному мальчику заключается в письмах Цицерона к его интимным друзьям, в которых Цицерон пишет о том, что друзьям было хорошо известно, но о чём наши мальчики даже не догадываются да и не хотят догадываться, и о чём даже девять десятых их учителей имеют весьма смутное представление? Но если мальчик с болью, но все же проделает свой путь через Корнелия Непота, как это было когда-то со мной, что он вынесет из этого? Я знаю очень мало пользы, зато вреда — сколько угодно.

С другой стороны, как богат урожай для интеллекта, воображения, мудрости и сердца, если мальчик внимательно прочел до конца немецкую или французскую книжку, специально написанную для немецких или французских детей! Я уверен, что продолжая этот разговор, я только отниму у моих читателей время и труд. Добавлю только, что я считаю грехом против разума и наших детей начинать обучение с философии языка, то есть с грамматики. Я придерживался обратного порядка, и это принесло моему сыну немалую пользу.

Мне непременно возразят, что французское произношение очень сложное, в то время как латинское — простое. Это правда — но это и ещё одно доказательство того, что возражения можно выдвинуть против чего угодно. Тем не менее я и в этом не вижу затруднений. Ведь Карл хотел изучить французский язык, а я старался ему помочь в этом. Поэтому поначалу я давал ему слова, которые произносятся почти как наши, потом немного усложнял процесс, и так далее.

В то же время я соединял серьёзность занятий с весельем. Серьёзность необходима — потому что я сразу же обучал его правильному произношению букв и показывал ему различные варианты их использования. Веселье — потому что даже в случаях, когда немецкие слова пишутся не по правилам, я частенько говорил:

— Это лишь доказывает, как мы все еще глупы, поскольку вместо того, чтобы писать карова мы пишем корова и т. д. А французы ещё глупее нас при письме или, скорее, при произношении написанного.

Таким образом, Карл смотрел на это как на забаву и ему даже доставляло удовольствие занимать себя такой бессмыслицей, относясь к ней то как к шутке, то как к загадке, то как к лабиринту, работая с которыми он прояснял для себя многое. И даю слово порядочного человека, что таким образом он выучил французский с невероятной быстротою. Все исключения подавались ему, как нечто ужасно смешное и при случае в нелепой смехотворной манере. Порой ему напоминали об этом за столом, на прогулке словами вроде:

— О, это почти также умно, как произнесение французами слова Monsieur — мсье!

И я глубоко уверен, что наши дети учились бы гораздо успешней, если бы мы выглядели менее важными во время даваемых уроков. Я противник методы обучения полностью через игру, но и не за то, чтобы объяснение предмета происходило в холодной, жёсткой, тревожной, неточной или путаной манере, а также против чрезмерной официальности занятий.

Но что ещё плохо, и я сказал бы даже — отвратительно, так это то, что детей обучают учителя сами порой смутно представляющие предмет. Также, как большинство немецких актеров не знают толком своих ролей, отчего тревожно вглядываются и вслушиваются в слова суфлера, говорят растянуто, неправильными предложениями, не думают о точности выражения эмоций, соответствующих жестах и играют примитивно, что раздражает и утомляет зрителя. Вместо радости зритель испытывает ощущение обузы, вместо активного сопереживания — досаду и отвращение.

Те, кто учит детей, перестают думать о своём предмете за дверью класса, забывают, что они только что прочли, часто заглядывают в учебник, и потому неспособны заинтересовать учеников. Я прошёл это на собственном опыте и на опыте других, сначала как ученик, потом как учитель, но к счастью я видел перед собой и другие примеры. Поэтому я учил моего сына только тому, что в высшей степени хорошо знал сам.

Если бы я хотел развить сына как можно скорее, то занимался бы с Карлом по часу вместо 15 минут. Но я опасался слишком раннего развития и потому делал только то, что делал — и то по просьбе Луизы. В течение нескольких месяцев я с радостью наблюдал, как ребёнок собирается все больше и все больше хочет заниматься. Тогда занятия стали длиться уже полчаса, потом чуть дольше и к концу года мы довели их до академического часа.

Для чтения Карл получал только приятные книги. Например, я дал ему «Робинзона Крузо», которого он уже знал на немецком, и он его потом перевел почти на все языки. В год он уже так продвинулся в изучении языка, что мог с наслаждением читать простые французские книги без моей помощи. Тогда я начал разговаривать с ним на французском, и мы принялись за изучение итальянского. Для него это было так просто, что он сделал огромные успехи уже за полгода, тогда как французский дался ему за год. Теперь мы стали заниматься по полтора часа в день.

Карл научился преодолевать любые частные сложности, имеющиеся в каждом языке, и потому я надеялся, что бояться латыни больше не стоит. И надеялся я не напрасно, ибо множество взрослых и юных его друзей, особенно два ученика, живших у