Карл Витте, или История его воспитания и образования - Карл Витте

Я был не в состоянии избавить его от этих чувств и в силу вышеприведенных причин не мог даже пообещать ему, что будет просто или очень интересно. Не видел я ясно и того, как смогу показать ему полезность латыни. Доказывать ему то, что он сможет стать учёным только выучив латынь, было бессмысленно, поскольку он всегда справедливо отвечал, что не собирается становиться учёным, а хочет быть просто гармоничным культурным человеком, чего, конечно, можно было добиться и без знания латыни. У него перед глазами было несколько примеров замечательных гармонически развитых личностей, и бесчисленное количество учёных, не обладавших подлинной культурой ума и сердца. Таким образом мне не оставалось ничего иного, как уверить его на основании доброй веры и слов ближайших друзей, что изучение латыни важно и необходимо.

Также я часто говорил в его присутствии о красоте Энеиды и об отдельных трудах Цицерона. Но какой порядочный человек, а не самоупоённый схоласт без опасений за нравственность сына (ученика) будет советовать ему для чтения произведения Овидия, Теренция, Светония, Горация, а также других латинских (греческих) классиков? Только aes triplex circa pectus![32] могут успокоить свою совесть, если их мальчик станет пьяницей, дебоширом или предастся неестественным порокам. Ведь у него в качестве благородных примеров, данных ему в руки как нечто крайне достойное похвалы, будут развивающие склонность к страстям постыдные соблазны.

И вот, когда Карл начал заниматься латынью, я стал делать нечто совершенно непривычное. Я стал говорить об авторах, например, о Грации, с высочайшим пиететом как о поэте, человеке мира и философе — и с большим презрением как о выпивохе и хулигане. Но я никогда не говорил в этом случае, что он пил, а называл его пьяницей, пьянчужкой. Когда воспитатели употребляют такие выражения, как «присвоил» вместо «украл», «не сказал правду» вместо «солгал», «не занятый ничем» вместо «ленивый» и еще бесчисленное количество подобного рода эвфемизмов приносят немалый вред и в обыденной жизни, а в воспитании ещё больше.

Грех наиболее опасен в привлекательном одеянии. Мои суждения об авторах имели на Карла хорошее воздействие, хотя в случае с сотнями других мальчиков могло бы быть наоборот. Но Карл очень верил в меня и судил, как я, ибо уважал и преданно любил меня. Кроме того, он был приучен к тому, чтобы не хотеть читать книгу, если я сказал о ней «она нехороша для тебя!», и особенно если на моем лице читалось при этом презрение или отвращение. Дети, воспитанные обычным образом, прямо-таки рвутся читать то, что запрещено, или хотя бы разговаривать об этом с другими. К несчастью, только такие пассажи, как правило, и понимаются ими в полном объеме.

И все-таки, несмотря на всё то, что я сказал выше, я не мог преодолеть свои дурные предчувствия и выбрал издание Горация, которое было очищено от дурных упоминаний, и мне оно нравилось. Разумеется, были и такие, кто уверяли, что такого Горация нельзя считать по-настоящему великим, и что неприличные пассажи причиняют гораздо меньше вреда, чем принято считать, и т. д. Я слушал эту галиматью и жалел учеников этих умников, поскольку их невинные умы не могут противостоять разрушению, причиняемому подобными бесстыдными пассажами.

Я уже упоминал выше, почему я не хотел рекомендовать Карлу Цезаря. Ливий же для ребёнка слишком серьезен и слишком сух. Особенно сложны его интродукции. И в последнюю очередь я выбрал бы басни Федра, поскольку сам намучился с ними в начале своих занятий латынью.

В моих сомнениях о том, как подвести Карла к латыни мне помогло одно счастливое обстоятельство. Я часто бывал с ним в Лейпциге, посещая театры, концерты, короче, все, что было достойно просмотра. Однажды мы с ним пришли на концерт, где среди всего прочего была «Stabat mater» Перголези, и при входе мне дали напечатанный текст. Карл был приучен знать содержание прослушиваемого, которое ему читали или переводили. Во время исполнения мы сидели в боковой комнате, и я сказал ему: Переведи это. Он взял лист, некоторое время в замешательстве смотрел на него, а потом произнес:

— Но это не французский и не итальянский. Должно быть, это латынь.

Я, смеясь, ответил:

— Да, если угодно. Но если бы ты смог это перевести! По крайней мере, попробуй!

Он попытался, я помогал ему, особенно в произношении твердых латинских звуков, произнося их мягче, почти как итальянские. Например, «Stabat, mater, dolorosa» — «Стояла мать скорбящая» и т. д.[33] В итоге мы перевели текст с завидной быстротой и весельем до самого конца. И Карл с радостью сказал:

— О, если всё это так, то я согласен учить латынь!

— Конечно, это всё, а в случае необходимости я всегда помогу тебе.

На следующий же день я нашел латинского Робинзона и другие простые книги, подходящие для детей.

Я начал с этих тщательно выверенных текстов, не думая о том, язык это Цицерона или нет. Конечно, кто-то может предпочесть «Epistolae obscurorum virorum»[34] или другие подобные книги. Но главное заключается в том, что надо постоянно иметь в виду — ребёнок быстрее будет приведен к полному пониманию латинских классиков, если начнет с хороших переводов на латынь немецких юношеских книг. И обучение завершится гораздо быстрее, поскольку дети любят читать их и из любопытства часто читают много больше, чем задано. В то же время их интеллект сохраняется несравненно более активным, их знания резко возрастают и утончаются, и, что самое главное, их сердца остаются чистыми а, возможно, даже и ещё более облагороженными. Потом можно перейти и к Энеиде, к некоторым, самым привлекательным трудам Цицерона и к некоторым другим, морально чистым, или, по крайней мере, очищенным