Предатель! Я (не) отдам тебе сына! - Мила Романова

— Хорошо. Это… хорошо.

Тишина повисла между нами, густая и вязкая, наполненная недосказанностью и тем поцелуем.

Это было сложнее, чем любая сделка в моей жизни.

— Аня… — Я шагнул в комнату. — Я хочу извиниться.

Ее голова резко вскинулась. Шок. Ее абсолютное, кристальное неверие в то, что я вообще знаю это слово, ударило меня сильнее, чем ее ненависть прежде.

— Я… я вел себя отвратительно. — Я сделал еще один шаг. Она тут же инстинктивно отшатнулась, вжимаясь в стену, как от удара. Я замер, сжав кулаки в карманах брюк. — Мне так жаль. Я не должен был… говорить всего этого. Делать. И в автобусе я…

Заставил себя посмотреть ей в глаза, в эти испуганные, огромные глаза.

— Сейчас я просто хочу сам во всем разобраться. Узнать правду. И тогда я приду к тебе. Либо с настоящими извинениями, либо… с честным перемирием. Ради нашего сына, — сделал ударение на последних словах. — На твоих условиях, Аня.

Понизил голос, отчаянно пытаясь пробиться сквозь броню, которую сам же на нее и надел своими поступками.

— Я хочу, чтобы ты поняла. Несмотря на весь бред, что я нес в гневе… я никогда не хотел отбирать его у тебя. Это была моя ложь. Жестокая, уродливая ложь, чтобы заставить тебя остаться, поехать ко мне и остаться тут.

Аня смотрела на меня неверяще, ее губы приоткрылись, а в глазах плескалась растерянность, вытесняя страх. Я смотрел на нее и помнил только податливые нежные губы и дрожащую от страсти мою единственную в жизни любовь.

— Сегодня вечером, — решился я. — Поужинай со мной. В «Уюте».

Я увидел, как ее глаза мгновенно наполнились слезами. Аня всхлипнула, прикрыв рот рукой.

— Ты помнишь, — прошептала она.

— Я помню все.

Эта фраза повисла между нами, тяжелее всего, что было сказано. Я больше не мог выносить ее взгляда — этой смеси зарождающейся надежды и застарелой, глубокой боли. Коротко кивнул, резко разворачиваясь к двери. Я должен был уйти. Сейчас же!

— Дима…

Ее шепот, тихий и едва слышный, остановил меня у самого порога. Сначала замер, но все же… все же медленно обернулся.

Моя любовь стояла у крошечного диванчика, сбросив с себя плед. Слезы блестели на ее щеках, но она больше не плакала — просто смотрела на меня. И в этом взгляде больше не было животного ужаса.

Была только сама Аня.

Впредь я не мог дышать. Воздух вокруг нее сгустился, притягивая меня, как магнит. Я сделал шаг. Потом еще один. Пока не остановился в полуметре от нее, и этот метр казался одновременно непреодолимой пропастью и тончайшей нитью.

Подняв руку, медленно, мучительно медленно, давая ей время отшатнуться, коснулся ее щеки.

Аня вздрогнула всем телом, но не отступила. Ее кожа была горячей. Бархатной.

Она закрыла глаза и едва заметно, почти неощутимо… прижалась щекой к моей ладони. Этот робкий ответный жест взорвал все плотины внутри меня.

Ее запах — тот самый, что сводил меня с ума в кабинете, сейчас окутал, лишая воли. Но теперь это был не страх и не ненависть. Это был запах чего-то родного… дома. Запах моей любимой женщины.

Я видел, как дрогнули ее ресницы, как приоткрылись губы в беззвучном вздохе. Наклонился. Желание было рождено изнутри — не сломать, а защитить. Вернуть ее.

Я накрыл ее губы своими.

Сначала почти невесомо. Это был вопрос. Я дал Аню секунду, чтобы оттолкнуть меня, ударить, убежать.

Но она не оттолкнула.

Из ее груди вырвался тихий, прерывистый стон, который я тут же выпил. И это стало сигналом. Пять лет засухи закончились ливнем.

Я впился в ее рот, углубляя поцелуй, пробуя ее на вкус, вспоминая. Это был голод. Чистый, незамутненный голод. Моя вторая рука нашла ее талию, рывком притягивая ее вплотную, прижимая к себе так, что между нами не осталось даже воздуха.

И Аня ответила.

Ее руки, до этого безвольно висевшие, вцепились в мою рубашку на груди, сминая дорогую ткань. Она отвечала так же отчаянно, так же жадно, словно тоже боялась, что я сейчас растворюсь, что все это — сон. Аня потянула меня на себя, отступая на шаг назад, и мы пошатнулись.

Это была она. Это была та женщина, которую я помнил, та, что не боялась своего желания быть в моих руках. Ее губы оторвались от моих, но лишь для того, чтобы оставить горячий, влажный след на моей скуле, спускаясь к шее.

— Дима… — прошептала Аня мне в кожу, и теперь в этом имени был не страх, а огонь.

Меня плавило. Разум отключился, оставив только инстинкты. Нежные пальцы скользнули вверх, зарываясь в мои волосы на затылке, притягивая мою голову ниже, требуя большего. Пять гребаных лет я ждал этого!

Я подхватил Аню, укладывая спиной на тот самый диванчик, с которого она только что встала. Она упала на мягкие подушки, увлекая меня за собой и я навис над ней, упираясь руками по обе стороны от ее головы, ловя учащенное дыхание губами. Ее глаза, потемневшие, почти черные от желания, смотрели прямо в мои. Вызов. Приглашение.

И капитуляция.

Я снова наклонился, чтобы взять то, что она предлагала, чтобы…

— М-ма-а…

Тихое, сонное ворочанье со стороны кровати.

Одно слово.

Оно ударило по нам, как ушат ледяной воды. Мы оба замерли.

Я отшатнулся, рывком поднимаясь на ноги, словно очнулся. Аня села, поспешно одергивая задранный свитер. Ее щеки пылали, губы были припухшими и красными от моих.

Миша снова засопел, переворачиваясь на другой бок и затихая.

Тишина в комнате стала оглушительной. Я провел рукой по волосам, которые Аня мне растрепала.

— Я… — начал я, но голос сел.

Прочистил горло, ей Богу — как юнец! Посмотрел на нее — растрепанную, краснощекую, прекрасную.

— Вечером, — хрипло повторил я.

Но теперь это звучало не как предложение. Это было обещание.

Я вышел из комнаты, не оборачиваясь, и плотно прикрыл за собой дверь. Жар ее кожи все еще горел на моих ладонях. И на губах.

Глава 10

Тиран или защитник?

Мои щеки горели. Они пылали огнем, который, казалось, не потухнет уже никогда.

Я сидела на полу в детской, механически передвигая машинки, но мое тело, мой разум — все было бесконечно далеко. Все было там.

В его кабинете.

Я до сих пор чувствовала фантомные прикосновения его губ. Яростный, голодный, отчаявшийся поцелуй. Я ощущала твердость столешницы, в которую он меня впечатал, и шок, смешанный с… предательским, запретным жаром. Я помнила, как в его глазах полыхал настоящий огонь,