Предатель! Я (не) отдам тебе сына! - Мила Романова

— Ирина! Я слышала ее разговор! — выпалила я.

Он замер. Его руки остановились. Дмитрий медленно поднял голову, непонимающе глядя мне в глаза.

— При чем здесь Ирина?

— Тебе виднее! — выплюнула я всю свою пятилетнюю боль. — Ты же с ней спишь!

Он отшатнулся, словно я дала ему пощечину.

— Аня, если это шутка, то она неуместна.

Мы смотрели друг на друга, и в его глазах я впервые за эти дни не увидела ни льда, ни ярости. Только шок и непонимание. Он опустил взгляд на мои губы, затем снова посмотрел мне в глаза.

— С этим я разберусь, — выдохнул он. — Но сначала…

В следующую секунду мир сошел с ума. Почему? Потому что Дмитрий обхватил мое лицо ладонями и впился в мой рот.

Это не был ураган из голода, наказания, ярости и отчаяния. На секунду я застыла в шоке, а потом ответила — с той же силой, с той же дикой страстью, вкладывая в этот поцелуй всю свою боль, всю свою запретную тоску.

Его руки скользнули с моего лица, сжимая мою талию, впечатывая меня в себя, а мои пальцы запутались в его волосах. Это было безумие. Пытка.

Блаженство.

Так же внезапно, как и начал, Дима оторвался от моих губ. Мы тяжело дышали, не в силах разорвать зрительный контакт. Его глаза были темными, как омут.

И, не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел.

А я осталась сидеть на его столе, дрожащая, растерянная, с привкусом его поцелуя на губах, в полном крушении своего такого понятного, полного ненависти мира.

Глава 9

На моих губах

Кабинет, казалось, навсегда запечатлел наши с ней образы.

Они сочились из стен, оседали на дорогих панелях, исходил от разбросанных по столу бумаг. Это была смесь ее страха, ее тихой ненависти, любимой до дрожи страсти и того самого, сводящего с ума запаха ее кожи. Я посмотрел на свои руки, лежащие на полированном дереве.

Те самые руки, что всего пару часов назад сжимали ее до синяков, причиняя боль.

Механически, словно на автопилоте, я опустился в кресло. Пальцы сами разбудили монитор ноутбука.

Запись из автовокзала и автобуса.

Вот я вхожу в салон. Мое лицо. Я вглядывался в него, пытаясь отыскать хоть проблеск сомнения, хоть тень сочувствия.

Пустота. Бесстрастная, ледяная маска человека, который пришел забрать то, что считает своей собственностью. А потом я увидел ее.

Господи.

В глазах Ани не было вызова, который я так хотел там найти, что-то, что оправдало бы мое поведение. Там был только первобытный, почти осязаемый ужас. Так смотрит затравленный зверек на охотника, который наконец захлопнул капкан.

Я заставил себя смотреть, как мои собственные руки, эти самые руки, что недавно ласкали такое желанное тело бывшей жены, вырывают больного, плачущего ребенка из ее объятий. Как Аня, обезумев, кидается на меня в бессильной ярости. Как я ловлю ее, вжимаю в себя и, вместо того чтобы успокоить… угрожаю.

Пальцы, дрожа от отвращения к самому себе, открыли следующий файл. Вчера, кухня.

Мой сын, пятилетний мальчишка, мой наследник, с отчаянным, тонким вскриком бросается на меня. Он защищает свою мать. От родного отца. Его крошечное лицо искажено гримасой ярости и страха, он колотит меня кулачками по боку, пытаясь прогнать.

Я с силой ударил кулаком по столу.

— Что я творю?

Я методично, шаг за шагом, доказывал Ане, что ее бегство было единственно верным решением. Я собственноручно лепил того монстра, которого она во мне видела, того, от кого она спасала моего сына.

И ее слова… Они бились в висках оглушительным набатом, перекрывая звук собственного сердца.

«Тебе виднее, ты же с ней спишь».

С Ириной?

Я уставился в стену, пытаясь осознать весь абсурд этого обвинения. С сестрой моей жены? С женщиной, которая пять лет назад принесла мне «неопровержимые доказательства» предательства Ани?

Холодный пот выступил на затылке.

Что же, черт возьми, на самом деле случилось пять лет назад? Вся моя жизнь, вся моя ярость, вся эта выжженная пустыня, в которую превратилась моя душа, — все это было построено на фундаменте того единственного дня.

Я поверил. Конечно, я поверил Ирине, ее сестре. Потому что было бесконечно легче поверить в грязное предательство, чем в то, что Аня могла просто так уйти. От меня.

Но ее обвинение… сейчас… оно не было уловкой. Оно было брошено с такой искренней болью, что сомнений не оставалось. Аня верила. Все эти годы она верила, что я спал с ее сестрой.

Неужели я был настолько ослеплен собственной яростью и уязвленной гордостью, что увидел только то, что мне услужливо подсунули?

Телефон в руке казался ледяным. Решение пришло быстро и я набрал знакомый номер.

— Марков, мне нужны архивы пятилетней давности, — я назвал точную дату. День, когда моя жизнь раскололась надвое. — Все записи с камер в старом доме. В офисе. И полный, поминутный отчет о передвижениях Ирины Соколовой за ту неделю. У тебя сутки.

Отшвырнул телефон. Я никогда не стираю архивы. Бизнес научил меня: информация — это оружие, и ты никогда не знаешь, какой старый файл тебя спасет.

Или окончательно похоронит.

Но пока прошлое ворочалось где-то в цифровых недрах, настоящее требовало… хоть какой-то попытки искупления. Тот поцелуй в этом самом кабинете. Я не должен был. Не так.

Я нашел Аню там, где и ожидал. В детской.

Она, должно быть, задремала у кровати Миши и теперь, наверняка продрогнув, ютилась на крошечном диванчике сбоку. Аня свернулась калачиком, подтянув колени к груди, как ребенок, и укрылась тонким пледом. Раздражение кольнуло меня. В этом доме два десятка спален, почему она спит здесь, в неудобной позе? И тут же дала под дых совесть.

Потому что это не ее дом. Это клетка. А я — ее тюремщик.

Аня вскинулась, едва я шагнул внутрь, мгновенно принимая оборонительную позу. Сонная, растрепанная, с темными кругами под глазами… и такая мучительно красивая, еще красивее, чем в моей памяти и на сбереженных мною фотографиях.

Это было невыносимо. Я управляю советами директоров, выгрызаю многомиллионные контракты и ломаю конкурентов через колено. Но перед этой маленькой, хрупкой женщиной я снова и снова чувствовал себя неуверенным юнцом.

— Как он? — мой голос сел и прозвучал неуклюже. Я прочистил горло, кивнув на спящего Мишу.

— Жар спал, — тихо ответила Аня, не глядя на меня, кутаясь в плед. — Врач сказал, это просто вирус. Все будет