Елена Троянская. Возмездие - Сьюзен Уилсон

– Ты ведь не предашь собственного брата? – Елена отодвинулась от царя Микен. Поручень колесницы впился ей в бедро.

– Я окажу ему услугу. Научу тебя уважению.

Он притянул Елену к себе и прижался промежностью к ее животу. Схватил за подбородок, так что рот скривился. Она оторвала руку микенца от своего лица.

– Оставь меня в покое! Ты принудил мою сестру. А меня не заставишь…

Агамемнон отвесил ей пощечину. Елена вскрикнула.

Он стиснул ей грудь и сунул пальцы под жилет. Как только Елена попыталась закричать, вытащил руку и зажал ей рот, разбивая губы. Обхватил свободной рукой и вытащил из колесницы.

Подол тяжелой юбки запутался в ногах, когда Елена попыталась отпихнуть микенца. Она больно ударилась спиной о землю. Всхлипнула с сухими глазами, когда он задрал на ней юбку. Выгоревшая на солнце трава царапала ей ноги. Агамемнон повалился на нее всем своим весом, выдавив воздух из легких и прижав ее руки к бокам.

Елена зажмурилась. Мать предупреждала об ожидающей ее боли в первую брачную ночь – с Менелаем; рабыни в дворцовых коридорах морщились, перешептываясь о потере девственности.

Ничего не произошло.

Она вывернула шею, чтобы посмотреть, что отвлекло насильника. К ним, прихрамывая, приближался Тиндарей. Льняные поножи в зеленых пятнах и колючках. Руки исцарапаны и перепачканы в крови. Он, должно быть, упал в подлеске, и она даже слышала, когда это произошло. Лицо его было мертвенно-серого цвета.

– Отец! – закричала Елена.

Тиндарей упал на колени среди высоких цветов; с его бледных губ сорвался стон. Он схватился за грудь. Ткнулся лбом в землю и повалился на бок, как поверженный идол, затем перекатился на спину.

Елена выбралась из-под Агамемнона. Сотрясаясь от дрожи, подползла к отцу.

– Он не успел… Я все еще… Сядь прямо, отец. Пожалуйста, сядь прямо.

– Дитя мое…

Елена положила голову Тиндарея себе на колени.

– Посмотри на меня, отец!

Его полные стыда глаза встретились с ее глазами.

– Дитя мое, я подвел тебя… – Она погладила его по липкому лицу. Ее слезы смешались с капельками пота на его лбу. – Как и твою сестру.

– Отец, не говори так.

Дыхание Тиндарея стало прерывистым.

– Ты тоже… должна выйти замуж… в этот кровавый род.

– Нет, пока ты не поправишься. – Умоляя взглядом, она обернулась к Агамемнону: – Помоги ему!

Агамемнон пожал плечами.

– Чего ты от меня хочешь? Он умирает.

– Умирает? – Елена в ужасе уставилась на изможденное лицо отца. – Нет, он… он просто болен. – Тиндарей втянул воздух посиневшими губами, мышцы на его шее напряглись. – Нет, о нет, боги! Отец, сядь, пожалуйста, сядь. Отвези его в цитадель, Агамемнон. Отвези сейчас же, или Арес вырвет тебе кишки!

– Слишком поздно, – повел плечом микенец. – Сколько длится траур в Лакедемоне? Я хочу вернуться в Микены к празднику Новолуния.

Елена постаралась придать своему срывающемуся голосу как можно больше властности.

– Помоги ему, или я расскажу всем, что ты пытался со мной сделать. Менелай проклянет тебя. И никогда не женится на мне.

Агамемнон некоторое время изучал ее. Потом улыбнулся и подошел. Елена приподняла хрипящего отца за плечи, чтобы Агамемнону было удобнее поднимать его. Но микенец схватил ее за подбородок и заставил запрокинуть голову.

– Это верно. Менелай не прикоснется к тебе, если будешь пакостить. И я тоже. Мы с братом не любим потаскух. А именно ею ты и станешь после того, как я прикажу каждому в своем войске тебя отыметь. А после твою мать. Вдову. И отдам своим рабам Клитемнестру – сестру и дочь потаскух.

Агамемнон разжал пальцы и отпустил ее подбородок. Елена прижалась к отцу, к его вздымающейся груди.

Внезапно на них обрушилась какофония звуков: бешеный лай, крики людей. На опушку ломился огромный кабан, ревя от страха и ярости. Ноги вепря опутывала сеть, из кровоточащего щетинистого бока торчали копья и стрелы. Из пасти валила пена.

– Поднимайся! – заорал Агамемнон. Он подхватил Елену под мышки и попытался оттащить. Она, напрягаясь всем телом, пригнулась, чтобы прикрыть отца, и уткнулась лицом ему в шею. Тиндарей застонал. Воздух заходил волнами, когда мимо с лаем пронеслись собаки. Охотники в панике переругивались.

– Надо его еще измотать!

– Нет, пора заколоть! Ранит ведь кого-нибудь!

– Дочь царя!

Затем раздался отвратительный визг – такой издает свинья, предчувствуя неминуемую гибель. Елена подняла голову. Шагах в десяти от них с отцом бешено метался окровавленный, опутанный сетью кабан. Собаки вцепились ему в ляжки и бока. Охотники, держа наготове копья и камни, образовали полукруг и замерли.

Самый крупный пес из своры рванулся к горлу вепря. Преследуемый зверь собрал оставшиеся силы и швырнул нападающего на землю. Пес, опьяненный жаждой крови, вскочил на ноги и снова прыгнул. Вепрь опустил свою огромную голову, а затем вонзил клыки в глотку нападавшего. Это был его последний акт неповиновения. Он пошатнулся и повалился на бок.

Охотники отозвали собак. И тут вперед выступил Менелай, сжимая ясеневое копье Лакедемона. С бледным лицом и решительно сжатыми губами он приблизился к громадному раненому зверю и, крякнув от усилия, вонзил копье ему в горло, пробив почти насквозь. А потом выдернул.

Струя крови хлынула на черную мать-землю, щедро пропитывая ее. Охотники возликовали. Тиндарей обмяк на руках Елены.

Глава 4

Люди рассказывают о незаурядных смертных, которым благоволили боги. Взяли их себе в любовники или виночерпии. Или поставили указывать дорогу путешественникам, сияя в небесах. Но Тиндарей не совершил никаких выдающихся деяний и не заслужил подобных почестей. Он вернулся в темное чрево матери-земли и оставил свою скорбящую дочь на милость безжалостного человека.

В те дни я тоже думал о смерти. О своей смертности. О бессмертии. С тоской смотрел на созвездия. Часто мне казалось, что с таким же успехом я мог бы лежать в могиле, а не гнить в школе Хирона. Но кто бы вспомнил обо мне? Кто стал бы совершать либации, оживляя мою тень, когда тьма закроет мне веки? Мне еще не выпал шанс совершить что-либо достойное памяти. Моя тень будет томиться в могиле, бездумная, как пыльные призраки, что колышутся в известняковых углублениях пещеры Хирона.

Я прижался щекой к лире, взял несколько нот и уронил руку на колени. Прилег на кровать – спальню делил теперь только с Патроклом; мы, последние ученики Хирона, шептались допоздна. Где-то в туннелях, отражаясь от стен, звучали голоса, то обманчиво близкие, то далекие – так же прихотливы морские течения. В сумерках Хирон и Патрокл любили пообсуждать больных и раненых горцев, которых лечили с помощью трав, иногда навещали тех,