Елена Троянская. Возмездие - Сьюзен Уилсон

Время шло, но ничто не могло облегчить моего горя. Я поднимался в званиях у мирмидонян. Пока не докажу, что достоин и вообще захочу этого, отец не позволял мне командовать ими. Но я стал достоин довольно скоро. Утвердился и в глазах мирмидонян, и наших врагов. Отец поставил меня во главу армии для защиты и обогащения нашей земли, а мне по-прежнему чего-то не хватало.

Однажды вечером мы с Патроклом сидели в отцовском зале и слушали дворцового сказителя, который пел о Тесее – афинском царевиче и друге Пелея, прославившем безвестные Афины своими подвигами. В ту ночь я лежал в кровати без сна, но думал не о спасении Тесея из критского лабиринта или дороге до Афин, которую он избавил от разбойников, а о его неотмщенном убийстве вероломным царем Ликомедом со Скироса. После узурпации афинского трона Ликомед принял Тесея у себя как друга и гостя, а потом, якобы показывая герою остров, столкнул его со скалы. Одни говорят, Ликомед боялся, что скиросцы окажут Тесею слишком большое уважение; другие – что он вступил в сговор с человеком, занявшим впоследствии Тесеев трон.

Я решил, что избранная сказителем песнь – знак для меня, приглашение возвысить свое имя. Ахиллес, сын Пелея, отомстит за смерть великого героя Тесея.

Когда мы с Патроклом прощались с отцом, над нами довлело пророчество моей матери, но мы этого не обсуждали. Ни один уважающий себя человек высокого происхождения не предпочтет длинную заурядную жизнь короткой и славной, если только у него, как у Патрокла, нет на то тайных причин. Мой отец ни за что бы так не поступил, даже если бы его желания, касающиеся меня, были не так определенны. Моя смерть наполнила бы его и скорбью, и гордостью.

К девятнадцати годам моим самым большим достижением стало завоевание Ликомедова острова. Я мог бы предать царя мечу и продать его дочерей в рабство, но пощадил. Разумнее получать ежегодную дань в казну отца, позволив побежденным жить дальше и служить живым доказательством доблести победителя. Выкуп стал моей постоянной практикой, если в дело не примешивалась личная обида.

После мимолетного увлечения одной из дочерей Ликомеда я задержался на острове еще на некоторое время. Она родила мне сына, которого мы назвали Неоптолемом. Для защиты мальчика я оставил на побежденном острове часть мирмидонянского войска и обещал навещать сына каждый год. Этих поездок я стал почти бояться.

* * *

– Ты вернулся.

– Что? – Я повернулся к Деидамии.

– Вернулся, – повторила она. Ее скучный голос пробивал заслон из моих собственных мыслей только изредка, пока я не сосредоточил на нем свое внимание.

– Конечно, – ответил я. – Это же мой ребенок.

Наш сын шатко ковылял впереди по белому песку вдоль берега. Он напоминал мне наполовину законченную статую. Даже захлестывающая его ступни вода не могла выдавить из него восторженного писка, заглушающего шум ветра. Время от времени он оглядывался через плечо на мать, и в его пустых глазах не отражалось никаких желаний.

– Не сильно-то он вырос и до сих пор не говорит, как я заметил.

– Он говорит понемножку. Ты для него чужой. – На ее лице не отражалось ничего, но слова ранили.

– Я приезжал несколько раз. Разве ты не хочешь, чтобы он мною гордился? Только деревенские мальчишки растут, зная своих отцов. Я своего едва видел.

Деидамия смотрела на парящую над волнами чайку. По ее лицу скользнула какая-то эмоция.

– И ты был счастлив?

Какой смысл отвечать? Ей все равно, что я скажу. Что ей не все равно? Судьба отца и сестер? Сына? Я уже не надеялся зажечь искру в этих прекрасных равнодушных глазах. Неизменное присутствие Патрокла в моей жизни не вызывало у нее ни раздражения, ни ревности, и ему, будь он склонен к проявлению подобных чувств, волноваться не следовало. Меня тоже не тревожило присутствие Ифис – девушки, с которой мой кузен познакомился на острове. Кто бы еще ни появлялся в наших жизнях, мы с Патроклом всегда были и будем друг у друга. Он был моим дыханием, а я – его кровью.

– Не заходи слишком глубоко! – крикнул я Неоптолему.

Ребенок бросил на меня рассеянный взгляд и продолжил загребать ручонками, стоя по щиколотку в бирюзовой воде.

– Ты следишь за ним, как за пленником, – прокомментировала Деидамия.

– Почему это? Я хорошо обошелся с твоей семьей. И ты знаешь, что я обеспечу сыну все необходимое.

Неоптолем стал плодом бурной мимолетной страсти. Я толком не знал, чего ждать, в первый и единственный раз, когда с одобрения отца Деидамии зашел в ее спальню. Я мало бывал с девушками. Чувствовал лишь лихорадочное томление и стремление удовлетворить желание, к коему меня подвигали ее лицо и тело. Она ничего не сказала, когда я появился у нее на пороге и просто откинул ее покрывала. Я вошел в нее и обнаружил, что стать мужчиной можно не только тем способом, что я думал. Если в ту ночь я сделал ее женщиной, она не подала виду. После мы никогда не вспоминали о той ночи, пока она не послала Пелею весть о том, что они с Ликомедом стали дедами.

Мы с Деидамией немного прошлись по мелкому песку. Наконец я нарушил молчание:

– Остров восстанавливается. И Неоптолем мой наследник. У него ни в чем не будет нужды. Ликомед не достоин милосердия в той мере, в какой я проявил его, когда отомстил ему за Тесея.

– Тесея? Это не тот ли, что хотел заполучить трон моего отца?

– Нет, твой отец убил Тесея – гостившего у него друга.

– Что мне за дело до мужских распрей?

– А должно быть. Убив Тесея, Ликомед нарушил священный закон ксении. Я отомстил за это преступление во имя дружбы Тесея с моим отцом. Они вместе ходили на «Арго». Не сомневайся, Зевс проклянет скиросцев за преступление твоего отца.

– Тогда он проклянет и твоего сына. – Ее взгляд переместился на темноволосую головку Неоптолема, потом заскользил вперед вдоль узкого пляжа и мечтательно застыл на изгибе мыса вдалеке.

У меня внутри все перевернулось. Она права, и я знал это с самого начала, как только впервые взял малыша на руки. И хотя я мало что понимал в младенцах, рожденных женщинами, я наблюдал за всевозможными детенышами и сосунками на горе Пелион, пернатыми, мохнатыми и особенно многочисленными разновидностями тех, кто ползает или летает, прыгает или бегает. Все молодые существа отличались жаждой жизни, а у Неоптолема я ни