Елена Троянская. Возмездие - Сьюзен Уилсон

– Ты слишком убиваешься. Позволь закончить шитье служанке. – Он протянул руку, дотронулся до пары неподходящих друг к другу дисков и усмехнулся, будто Елена сказала что-то смешное. – В конце концов, народ любит тебя за твою красоту, а не за мастерство рукодельницы.

Он задел кончиком пальца высохшую маковую коробочку, и она загремела по полу, а потом исчезла, слившись с желто-красно-синим цветочным узором.

Елена резко выдохнула.

– Мне обязательно работать здесь?

Лоб Менелая сморщился.

– Иначе я тебя и не увижу. Праздничные приготовления занимают так много времени.

– Времени, проведенного с пользой ради обильного урожая.

Он уткнулся лицом в мягкий рыжий ежик на голове Гермионы.

– Твоя юбка будет замечательно выглядеть, моя дорогая.

Как бы тщательно Елена ни прилаживала диски, приличного узора не получалось. Ей хотелось швырнуть юбку на пол.

– Все это неправильно, – заявила она, жалея, что нельзя добавить: «А если бы в Лакедемон не заявились вы, эту юбку до сих пор надевала бы моя мать».

Менелай с Агамемноном погубили ее отца, и ничуть не меньше были повинны в смерти ее матери. Спустя две луны после того, как Тиндарей умер на руках у Елены, сердце Леды разорвалось от горя. Навсегда ушло то последнее, что связывало Елену с ее золотым детством, – ее несравненная мать, ее оплот во время крутых перемен, спровоцированных Агамемноном и Менелаем. Ее семья уничтожена, и заменить ее нечем. Неуклюжие попытки Менелая успокоить Елену только бередили рану. Когда она плакала, он похлопывал ее по руке и извинялся. Говорил, что понимает, какое потрясение и горе испытываешь, если внезапно теряешь мать. Елена не спрашивала у него подробности. Где ему понять, как сильно она презирает мужа за крушение ее детских грез.

Елена взяла из стоящего у ее ног ларца очередной диск в форме мака и попыталась встроить его в кривой цветочный ряд внизу подола.

– На празднике ты будешь красавицей, – сказал Менелай.

– Тогда ты должен попытаться меня полюбить.

У него запылало лицо.

Как так получалось, что, будучи наделенным властью Посейдона, он не в состоянии соединиться с ней в священном браке, но продолжает приставать к ней каждую ночь со своими неловкими тычками? Обычно она неподвижно лежала под ним, подавляя негодование, и ждала, когда его тело изогнется и он повалится в сторону в странном после столь непродолжительных действий изнеможении. Потом Менелай осыпал ее лицо и плечи неловкими поцелуями и благодарил ее за доброту.

Несмотря на старания мужа, Елене пришлось приложить усилия, чтобы забеременеть, а потом и сохранить это состояние.

– Похоже, ты так и не будешь носить мне маленьких, – бранилась Полидора, ее старая нянька.

Елена кричала в ответ:

– Еще одна причина, чтобы вышвырнуть тебя вон, старая ты сука. Какой прок в этом доме от няньки? Ох, Полидора! – Елена прижимала к себе сильные руки старой женщины. – Сжалься. Никого у меня не осталось, одна только ты.

И Полидора отвечала:

– Полно, полно, моя пичужка. Подари Менелаю ребеночка. И больше не будешь страдать.

По совету Полидоры Елена приносила щедрые жертвы матушке Тейе и клала себе в постель букетики мирта, посвященные Пелее. Ела орехи и бобы, в которых, по утверждению Полидоры, иногда могло находиться семя самих богов. Елена поглощала их в огромных количествах и почти ничего больше, пока не почувствовала нездоровье в теле, да и в сердце.

Каждый раз, чувствуя напряжение в чреве, она возносила молитвы Илифии, богине деторождения. По утрам, после того, как унимались приступы тошноты, относила в пещеру богини под цитаделью медовый пирог и помещала его на каменный алтарь. Иногда, после долгой пешей прогулки на пустой желудок пирог оказывался чересчур соблазнительным. Полидора предостерегала Елену, что за это Илифия пошлет ей наказание, когда начнутся родовые боли.

В самом деле, рождение Гермионы длилось от рассвета до заката, а потом еще до следующего утра. Елена, поддерживаемая женщинами, несколько раз приходила в себя и снова теряла сознание в комнате, пропахшей ее телесными выделениями – что-то медное и кислое. Елена кричала, что Илифия сидит в углу, скрестив лодыжки и пальцы, чтобы не дать ей разродиться.

Наконец она произвела на свет ребенка, девочку с поразительно рыжими волосами, бледной кожей и пунцовым румянцем. Дочь Менелая.

– Ваш первый ребенок, – сказала повитуха, опустив: «И, возможно, последний».

Елена отвернулась и заплакала. Эмоции улеглись, когда Полидора вложила в ее руки кричащего младенца. Елена знала, что эта дочь никогда не заполнит зияющую пустоту у нее внутри.

– Ты, кажется, устала, – произнес Менелай.

Вздрогнув, Елена подняла взгляд от неподвижно застывшей иглы.

– Строчки немного… – Он почесал нос. – Я хочу сказать, что, возможно, тебе нужно… или лучше… Ох, да что я понимаю в шитье?

Елена встала и накинула юбку на спинку стула.

– Ты прав: ее может закончить служанка. А я удаляюсь к себе. – Она поколебалась, а потом протянула руку к сидящему на его коленях ребенку. – Почему бы тебе не пойти со мной, Гермиона? Теперь уже мама расскажет тебе сказку о говорящих львах.

* * *

Энона сидела возле ног возлюбленного на полу маленького саманного домика, в котором она жила со своим отцом. Она говорила низким настойчивым голосом, и он прислушивался к нему как к нежным звукам лиры на шумной пирушке. Сейчас он бы скорее предпочел оказаться на такой пирушке, чем завязнуть в столь затруднительном положении.

– Поговори с отцом, – сказала Энона. – Про него рассказывают, что он питает слабость к возлюбленным. Он ведь наверняка не откажет собственному сыну в его желаниях?

– Хм-м? – Парис поглаживал ее по волосам. Он сидел, ссутулившись, на единственном во всем доме стуле, обнаженный, и глядел мимо возлюбленной на выцветший участок стены.

Завернувшаяся в покрывало Энона напряженно смотрела на него, и ее плечи ритмично поднимались и опускались в силу эмоций, о которых Парис предпочитал не думать.

Как же ей сказать? Как лучше объяснить причину своего приезда? Их роман уже сильно затянулся. В этом не было ничьей вины, просто так вышло. С любой другой он бы закончил отношения еще несколько месяцев назад. Энона же оказалась настойчивой. Она начала намекать на свадьбу – абсурдная мысль. Сыновья царя Приама должны жениться на женщинах благородного происхождения. А Энона годилась только в любовницы, и свой срок она уже отслужила.

Но Парис терпеть не мог делать кому-то больно, хоть при этом постоянно кого-то истязал. После первоначальной реакции, состоявшей из слез и обвинений, отвергнутую женщину часто можно было задобрить подарками. Это внушало чувство завершенности. Женщины принимали то, что сам он не мог распоряжаться своим будущим.

Парис поправил каштановые волосы Эноны, размышляя, какой подарок сделать ей.

Она