Не женщина - загадка! - Светлана Нарватова

Я щелкнул выключателем, выключая свет, и поспешил её нагнать в темноте:

— Да не в том дело! А если бы на моем месте оказался какой-то маньяк?

— А клюшки для гольфа в этом доме для чего? В гольф играть, что ли? Ты, может, и бейсбольные биты покупаешь, чтобы в бейсбол играть?

И я едва успел придержать ее, когда она чуть не врезалась в старый и громоздкий комод в столовой — я его рассмотрел днем, он был весь в резных завитушках и трещинах. Об завитушки, кстати, очень больно биться. А трещины, возможно, появились в результате встреч с Маршей. Потом я чудом поймал, когда на подходе к лестнице она запнулась о дорожку (пробабку комода, не иначе) в том месте, где она порвалась и обмахрила края дыры. После этого я плюнул и взял контроль на себя, просто придерживая Маршу за талию, страхуя и направляя.

Хорошо, что мы не стали включать свет.

Возле моей спальни (и по совместительству кабинета хозяйки) мы остановились: здесь мне предстояло свернуть в сторону одних дверей, а Марше пройти чуть дальше в сторону других дверей.

— Проводить? — вкрадчиво предложил я шепотом, не убирая руку с поясницы.

— Щедрость твоя, Зак, не знает границ! — тоже шепотом фыркнула Марша, возвращая мне кухонную подачу.

Но руку, кстати, не стряхнула

И я воодушевился:

— А то! Я, кстати, массаж могу сделать! — прошептал я, сокращая пространство между нашими телами до полного мизера, но не позволяя себе контакта. — Еще раз…

— Зак Морелли! — Марша захлебнулась негодованием, и я бы даже ему поверил, если бы она хотя бы в полный голос негодовала, а не продолжила шептать. — За кого вы меня принимаете! Я не такая!

— Честное слово, я ничего не имел…

А Марша перебила меня фырканьем:

— Ну, вообще-то, такая. Просто сегодня не хочу!

Я тихонько засмеялся: то есть меня не отшивают, а просят не напирать, да?

И, не удержавшись, провел ладонью по кудрявой макушке. Темная грива оказалась удивительно жесткой под руками и вместе с тем удивительно приятной.

— Не гони лошадей, Морелли… — шепнула Марша куда-то мне в подбородок.

Она по-прежнему не делала попыток отодвинуться. И интонации у нее были не осаживающие, а скорее мягкие, утешающие… Хоть и снисходительные.

И я пфыкнул ей в волосы, шепнул, чувствуя, как сел голос:

— Я не гоню, я даю прекрасной даме знать, что экипаж подан и ожидает ее распоряжений!

Она беззвучно рассмеялась, и этот смех, ощущаемый всем телом, делал меня чертовски счастливым человеком. Самым счастливым! Заставлял поверить, что если понадобится, я горы сверну.

И только поэтому я предложил:

— И, кстати, массаж может быть просто массажем…

Полный негодования и возмущения шепот Марши прорезал тишину коридора ножом:

— Закери Морелли, не святотатствуй! Не может!

Теперь уже беззвучно смеялись мы оба — и я, кажется, в кои-то веки испытывал к убившим меня ублюдкам не гнев, а что-то, похожее на благодарность.

Глава 5. Немного паранойи еще никому не повредило

Зак

Давно я не ложился спать с таким легким сердцем. Мне пока не удалось вспомнить всё — да и кто помнит всё из тех, кто даже не терял память? Но из того, что я вспомнил, следовало, что Зак-до-убийства постоянно испытывал тревогу. Возможно, ему даже следовало обратиться к психиатру по поводу депрессии. Хотя не Заку-сегодняшнему рассуждать о психиатрах для Зака-прошлого — учитывая мои поджигательские подвиги.

В целом, тот я вел себя адекватно ситуации, хотя имел о ней довольно смутное представление. Сейчас, благодаря сведениям, полученным от Марши, многое стало понятней. И всё же некоторые мои поступки казались необъяснимыми. Во всяком случае, мне до сих пор не удалось вспомнить, что заставило меня их совершить.

В первую очередь это касалось материалов дела о грабежах.

Нестыковки между тем, что я видел, и тем, что писали в официальных документах, наводили на подозрения. И не было ничего удивительного в том, что я оставлял себе копии заключений, которые входили в противоречие с моим опытом. В конце концов, я собирался обратиться в ФБР, когда у меня появится нечто большее, чем просто сомнения.

Но зачем я спрятал диски с ними в камере хранения?!

В сегодняшней ситуации это играло мне на руку. Забрать оттуда их было гораздо прощее, чем если бы они хранились у меня дома. Но что заставило меня, рядового детектива, играть в агента 007, вот вопрос?

У меня были сомнения, подозрения в неслучайности происходящего, но я точно помнил, что не считал, что нахожусь в опасности. Именно поэтому поехал по наводке один — потому что считал, что риски на месте ниже, чем риски в отделении. И тем не менее, притащил сидюки с отсканированными документами на вокзал, хотя логичнее было бы держать их в квартире. Попытки вспомнить, почему я так поступил, вызывали тупую боль в висках и глухую панику. Это что-то сидело иглой где-то внутри, тревожило, но не вспоминалось.

Ладно, с момента амнезии прошли всего сутки. Я и так невозможно хорош в своих достижениях. Главное, чтобы потом не оказалось, что я, как это бывает в триллерах, главный злодей со множественной шизофренией. А всё остальное я готов принять.

Или почти всё.

В любом случае, сейчас я не мог сделать ничего лучше, чем лечь и хорошенько выспаться. Говорят, ничто не восстанавливает воспоминания так, как здоровый сон.

…Он может заставить вспомнить даже то, чего никогда не знал!

Впрочем, моим египетским сновидениям можно найти рациональное толкование. Браслет, рассказы Марши, прочитанная накануне монография… Всё можно объяснить.

Даже то, что нам с Маршей снились похожие сны.

…Наверное, и тлеющий под руками чехол для мебели объяснить можно. Вот посплю, и какую-нибудь умную версию придумаю.

Главное, чтобы обошлось без сновидений!

…Утро пришло ко мне шагами за стеной и негромким стуком соседней двери: Марша проснулась и направилась в уборную. Ничего криминального. Очень спокойное, почти семейное утро. Я предпочел бы, чтобы она выбралась у меня из-под руки, теплая и сонная, но не всё сразу.

Когда слишком много хорошего сразу, случается несварение желудка.

Я тоже поднялся, подхватил из постирочной высохшую одежду и спустился вниз, в ту уборную, которую уже практически считал своей.

Постиранные и высушенные в сушилке джинсы подсели, чему я был очень