Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

перед смертью “вел не вполне прозрачные переговоры” и мог сам стать причиной семейного краха. Этот намек был особенно неприятен. Мертвые, как и мать Аси, не могли ответить. Зато живые могли очень удобно перекладывать на них вину.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошла Лариса Аркадьевна.

Она окинула взглядом комнату, телефон в Асиной руке, открытые страницы на экране и чуть приподняла брови.

— Изучаешь будущего мужа?

— Пытаюсь понять, насколько быстро надо начинать писать завещание.

— Не остри. У тебя это получается грубовато.

Мачеха прошла к окну, как будто комната принадлежала ей, и поправила край шторы. Она всегда так делала: касалась вещей, перемещала их на пару сантиметров, возвращала миру порядок, в котором Асе не было места.

— Через два часа приедет стилист. Надо посмотреть, что можно сделать с платьем Миланы.

Ася медленно подняла голову.

— С чьим платьем?

— Свадебное платье уже куплено. Нет смысла тратить деньги на новое, если сроки такие сжатые. Его подгонят по тебе.

Некоторое время Ася просто смотрела на нее. Потом закрыла вкладку с фотографией Дамира и положила телефон на стол.

— Вы хотите, чтобы я вышла замуж за мужчину, которому обещали Милану, в платье Миланы?

Лариса Аркадьевна повернулась. В ее лице было раздражение человека, вынужденного объяснять очевидное.

— Ася, сейчас не до капризов.

— Это не каприз.

— Платье дорогое. Очень красивое. Тебе повезло, что вы с Миланой примерно одного роста.

— Повезло, — повторила Ася.

Слово было настолько абсурдным, что повисло в воздухе и не упало.

— Я понимаю, тебе неприятно, — сказала мачеха уже другим тоном. Тем самым, который изображал участие и всегда был хуже открытой злобы. — Но давай будем честны. Эта свадьба не про мечты. Не про белых голубей и слезы счастья. Нам всем нужно пройти через сложный этап с минимальными потерями.

— Милана уже прошла.

— Милана слишком многое теряет в случае этого брака.

— А я, видимо, ничего.

Лариса Аркадьевна посмотрела на нее долгим, почти усталым взглядом.

— А что ты теряешь, Ася? Скажи честно. Работу, на которой тебе платят меньше, чем наш водитель получает за неделю? Комнату в доме, где ты сама чувствуешь себя несчастной? Свободу? Не смеши меня. Свобода — это когда у человека есть деньги, связи и понимание, куда идти. У тебя есть только обида.

Ася встала. Медленно, чтобы не выдать, как сильно эти слова ударили. Не потому, что мачеха была права полностью. А потому, что частично — была. Ася действительно не знала, куда идти. Действительно зависела от семьи сильнее, чем хотела признавать. Действительно имела больше гордости, чем возможностей. И именно это делало происходящее невыносимым: ее загнали не цепями, а расчетом. Ей оставили настолько мало пространства, что любой выход вел в заранее подготовленную ловушку.

— У меня еще есть мама, — сказала она.

Лицо Ларисы Аркадьевны стало неподвижным.

— Твоя мать умерла.

— Нет. У меня есть память о ней. И вы вчера очень убедительно показали, что боитесь ее не меньше, чем Воронцова.

Мачеха чуть прищурилась.

— Не играй с тем, чего не понимаешь.

— Так объясните.

— Не обязана.

— Тогда не удивляйтесь, если я начну спрашивать у других.

В комнате стало тихо. Лариса Аркадьевна впервые посмотрела на нее без привычной снисходительности. В этом взгляде мелькнуло что-то острое, внимательное, почти опасное.

— У Дамира Воронцова нет жалости, Ася. Не думай, что если ты придешь к нему с мокрыми глазами и историей про несчастную девочку, он станет твоим рыцарем. Такие мужчины не спасают. Они используют. Особенно тех, кто приходит к ним уже сломанным.

— Говорите по опыту?

Мачеха улыбнулась. Очень медленно.

— По возрасту.

Она подошла ближе и остановилась так, что между ними осталось всего пару шагов.

— Ты думаешь, твой отец жесток? Возможно. Я? Несомненно, в твоих глазах. Милана эгоистична? Да, как большинство красивых молодых женщин, которым есть что терять. Но мы, по крайней мере, предсказуемы. Ты знаешь, чего от нас ждать. А Воронцов... он больше не играет по правилам. У него отняли брата, имя, компанию, будущее. Мужчина, у которого отняли все, очень плохо понимает, где заканчивается месть и начинается чужая жизнь.

Ася не ответила. Мачеха говорила не для того, чтобы защитить ее. В этом не было заботы. Но в словах была правда — или то, что очень на нее походило. И от этого становилось еще холоднее.

— Почему он согласился? — спросила Ася. — Если он такой. Если он ненавидит нас. Если понимает, что его обманывают. Почему?

Лариса Аркадьевна отвела взгляд первой.

— Потому что ему тоже что-то нужно.

— Что?

— Это вопрос к твоему отцу.

— А к вам?

Она снова улыбнулась, но теперь улыбка вышла тоньше.

— А я всего лишь хочу, чтобы моя дочь была счастлива.

— Ваша дочь — это Милана.

— Разумеется, — сказала Лариса Аркадьевна, и в этой честности было больше жестокости, чем во всех прежних намеках. — Поэтому я делаю то, что должна.

Она ушла, оставив после себя легкий запах дорогих духов и ощущение, будто в комнату запустили холодный воздух. Ася долго стояла посреди спальни и смотрела на закрывшуюся дверь. Потом подошла к зеркалу. Там отражалась все та же бледная девушка, только теперь в ее взгляде появилось что-то новое. Не сила еще. Не уверенность. Скорее понимание: в этом доме никто даже не пытался скрыть правду до конца. Просто каждый называл ее своим словом. Долг. Семья. Разум. Карьера. Счастье дочери. Но смысл был один: Ася должна исчезнуть туда, где ее отсутствие станет всем удобнее.

Через два часа приехал стилист с двумя ассистентками и платьем в огромном белом чехле. Его внесли в комнату так бережно, словно внутри было не платье, а священная реликвия. Милана пришла почти сразу, конечно. Села в кресло у окна, закинула ногу на ногу и сделала вид, что ей все равно. На самом деле ее глаза не отрывались от чехла. Это было ее платье. Ее несостоявшееся поражение. Ее спасенное будущее. И теперь Ася должна была влезть в него как в чужую кожу.

Когда чехол расстегнули, комната наполнилась тихим восхищенным вздохом ассистенток. Платье действительно было красивым. Не сказочным, не пышным, без дешевой девичьей мечтательности. Узкий силуэт, тяжелый молочный шелк, длинные рукава из тончайшего кружева, открытая спина, жемчужные пуговицы от шеи до талии. Оно было создано для Миланы: для ее светлых волос, для ее уверенности, для ее умения входить в зал так, будто зал уже принадлежит ей. На Асе оно должно было смотреться иначе. Не хуже, возможно. Но иначе — а здесь любое “иначе” заранее считалось ущербом.

— Надо будет ушить в