Нежить - Амара Кальдерини

У меня перехватывает дыхание, когда я прослеживаю бесконечные спирали, тысячи слов, вырвавшихся из сердец других людей, которые, несмотря на время и расстояние, смешались с сердцем Нико. Это самое прекрасное, что я могу себе представить, — делиться чем-то настолько сокровенным, и на мгновение мне становится больно от того, чего лишился мой мир из-за смерти воображения. Способность не только создавать красоту, но и устанавливать связь. На клеточном уровне изменить себя, ощутив сердце другого человека в его творчестве.

— У всех ли у них счастливый конец?

— Нет.

Нико надолго замолкает, слышен только тихий плеск воды о борт ванны. Затем он говорит:

— Иногда слова написаны не для счастливого конца. Трагедия может быть столь же прекрасна.

Он медленно поворачивается ко мне, вода стекает по его темным ресницам, слипаясь в странную невинную для такого жестоко красивого лица манеру. И как уместно для него навечно запечатлевать красоту на своей коже, ведь он воплощает в себе само искусство. Его одежда, его манера поведения — даже его магия. Нико живое, дышащее искусство.

Еще одна причина, по которой меня влекло к нему с тех пор, как я впервые увидела его мрачную красоту. Мне так долго не хватало чего-то прекрасного, живя в унылом мире однообразия и функциональности. В Короле Нежить и королевстве, которым он правит, нет ничего даже отдаленно однообразного. Они оба существуют на грани реальности, не подчиняясь ни одному из одинаковых правил, и их дикость — неожиданность — захватывает дух.

— Если ты так ценишь красоту, — спрашиваю я, пытаясь вернуться к привычной динамике. Споры, препирательства — с ними гораздо легче справиться, чем с откровенной близостью, возникающей между нами. — Почему ты не позволил использовать какие-либо цвета в Лунаэдоне?

Вопрос вполне невинный, но когда на лице Нико появляется что-то похожее на стыд, я чувствую, что задела что-то болезненное. Я ожидаю привычной вспышки его вспыльчивости, резкого замечания, чтобы отвлечь мое внимание от того, что причиняет ему боль. Но вместо этого он преданно смотрит мне в глаза и грустно улыбается.

— Я был зол, когда впервые понял, к чему привело убийство Вечного. В то время все были так благодарны… Они думали, что я спас их всех. Но я не мог быть благодарным, когда пожертвовал своей свободой, своим кораблем.

Он мрачно усмехается, услышав удивленное «О», сорвавшееся с моих губ.

— Да, Уилла, «Индомнитус» был моим. Убийство «Вечного» украло у меня океан. Я больше никогда не найду облегчения в других мирах. Вдали от своей магии. Вдали от своей боли. Я навечно привязан к Летуму.

На мгновение он кажется далеким отсюда. Но, вздрогнув, он возвращается в настоящее.

— Все королевство хотело, чтобы я построил свой дворец в центре Келума, святилище в честь победы над Вечным. Но я не хотел никаких напоминаний о том, чего у меня не было.

Видя мой растерянный взгляд, он поясняет: — В Лунаэдоне нет красок, потому что все, к чему я прикасаюсь, чернеет и умирает, и я не смог бы жить там, где мне постоянно напоминали бы о моем разрушении. Так что здесь нет ни растений, ни палитры красок… Ничего живого, что я мог бы ненароком испортить.

Он опускает руку под воду, проводит пальцами по моему бедру, прежде чем усадить меня к себе на колени.

— Ты — единственное прекрасное, что я позволил себе с тех пор, как вернулся, — бормочет Нико. — Вот почему я сказал, что был бы жалок, если бы захотел тебя, Уилла. Я достаточно хорошо знал, что происходит, когда я это делаю, и все равно хотел тебя.

Он обвивает мои ноги вокруг своей талии, прижимая меня к себе. Мне показалось, что я переполнена, но это ничто по сравнению с тем, что сейчас выплескивается из моего сердца, когда он продолжает:

— Яростно. Отчаянно. И без передышки.

Нико отводит от меня взгляд, чтобы вспенить шампунь в ладонях. А затем с нежностью, от которой у меня перехватывает дыхание, он начинает массировать мне кожу головы.

Слезы наворачиваются на глаза, а горло сжимается от его прикосновений и слов. Теперь я понимаю, почему Нико был так тронут моей заботой о нем. Прошло так много времени с тех пор, как кто-то заботился обо мне, что я с трудом могу себе это позволить — с трудом переношу это прекрасное чувство, боясь, что его у меня украдут. А о Нико, которого забрали у родителей и бросили в мир жестокости, вероятно, никто никогда не заботился.

Не знаю, что хуже: не иметь никого, кто бы тебя любил, или иметь и потерять.

Нико наблюдает, как я дрожу в его объятиях, и теплое наслаждение разливается от макушки к груди и по всему телу. Впервые за два столетия мое сердце успокоилось. Во мне нет ярости, нет страха, заставляющего меня двигаться дальше. Я довольна тем, что остаюсь на месте. Быть на виду.

С ним я в безопасности. И я просто хочу быть там, где я есть.

Нико тщательно промывает мне волосы, а затем наливает немного моего любимого душистого мыла на мочалку. Он нежно проводит им по моей шее, затем по плечам. По ключицам и груди, а затем по животу. Он тщательно моет меня, с такой нежностью и вниманием, что у меня в горле встает комок эмоций и немного страха. Страх, что я хочу остаться в Летуме, пока Нико хочет, чтобы я была здесь.

Если он — якорь, я тоже хочу быть привязанной к нему.

Я думала, что жаждала только его силы и одержимости. Но то, как он заботится обо мне, — это не то и не другое, и я хочу этого гораздо больше. Что-то мягкое — то, что я боялась когда-либо позволить себе. Частичка его, лента, очень похожая на его силу, была привязана к моей груди. Необратимая. Непреходящая.

И как ужасно держать в руках что-то настолько уязвимое. Хрупкая часть, которую мир может разорвать на части.

— Нико, — говорю я, затаив дыхание, его имя звучит как мольба. Отпусти меня, пока я не зашла слишком далеко, чтобы спастись. Слова звучат в моей голове, их ритм повторяет другую, более нежную мысль:

— Никогда не отпускай меня. Храни меня вечно.

Его смерть содрогается в воздухе при звуке его имени и бросается ко мне. Он вздрагивает, пытаясь стряхнуть ленты, чтобы они не коснулись меня, по привычке ограждая окружающих от своей магии. Но мой страх перед болью уже не такой острый. По крайней