Нежить - Амара Кальдерини

разговариваю с ней в таком тоне. Никогда — даже когда мне было очень больно. Но ее слова вызвали во мне бурю вины, ярости и страха, неконтролируемую и дикую. Эти чувства поглотят меня, если я позволю, потому что они направлены вовсе не на Марину.

Это глубоко укоренилось, въелось в меня до мозга костей — насколько, черт возьми, несправедлива Вселенная. Что всякий раз, когда мне удается вырвать что-то для себя из этой агонии, я обречен отказаться от этого.

Моя свобода. Мое тело. Моя семья. Венди.

Неспособность полностью отпустить себя — это то, что в первую очередь погубило всех нас. И теперь законы вселенной искушают меня тем же. Я уже сделал свою ситуацию невыносимой, привязавшись к Уилле. Если я вообще хочу это пережить, я не могу думать ни о чем мягком.

Неважно, как они поселятся в уголках моей души, словно были созданы для этого, я запихну их в самые потаенные уголки себя. Я буду морить их голодом и калечить до тех пор, пока не перестану признавать их истинность.

Я никому не позволю говорить об этих чувствах, потому что произнесенные в воздух слова превращают их в нечто осязаемое даже здесь, в стране смерти и грез.

— Никогда больше не говори мне о любви, слышишь меня?

Губы Марины кривятся, а глаза яростно сверкают, но я еще не закончил.

— Никогда не говори со мной так, будто я не ваш гребаный король. Я тот, кому остров поручил защищать свой народ; тот, кому приходится жить с чувством вины за неудачу. Скажи мне, Марина… Смогла бы ты вынести бремя тысяч детей, которые уже умерли на материке, и еще тысяч, которые умрут, если магия Летума полностью исчезнет?

Марина вздрагивает, совсем чуть-чуть, но этого достаточно. Я впиваюсь в щель в ее броне безжалостными когтями.

— Смогла бы ты пережить бездушное крушение наших детей? Никакое сердце не стоит этого

Мои губы кривятся от отвращения.

— Летум может быть страной грез, но ни на секунду не думай, что мечты — это реальность.

Мое дыхание прерывается, а кровь приливает к ушам, когда я смотрю на Марину. Возможно, к концу я потеряю и ее тоже.

— Самопожертвование — это единственное, что понимает эта вселенная. Единственная сила грез в том, чтобы отказываться от них… отдавать их, кусочек за кусочком, пока они не опустеют.

Марина взмахивает руками и говорит:

«Пошел ты, Нико. Ты идиот и засранец. Ты думаешь, что многому научился, но это совсем не то».

Моя смерть кружится в воздухе вокруг моей головы, словно щупальца, когда я открываю рот, чтобы возразить, но слова застревают у меня в горле, когда Марина рассекает воздух сердитой рукой.

«Я еще не закончила! Ты можешь думать, что защищаешь остров, но все, что ты делаешь, — это защищаешь себя».

— Защищаю себя от чего?! Неужели ты не видишь, что это убивает меня?! — кричу я в ответ.

«Ты трус! Ты сам убиваешь себя! Вонзить нож в собственное сердце, чтобы не дать Уилле шанса. Потому что ты знаешь лучше, чем кто-либо из нас, что боль гораздо легче вынести, когда знаешь, что она придет. Не так ли?»

Я отступаю назад, словно она ударила меня прямо в грудь, ее слова отдаются в моих ребрах, как сильнейший удар.

«Тебе не обязан делать все сам. Ты всегда выбирал одиночество. И если это твой выбор, то ты, черт возьми, этого заслуживаешь».

Марина саркастически кланяется, ее взгляд становится пронзительным.

«Так что, со всем уважением, ваше величество, я оставлю вас».

С этими словами Марина разворачивается на пятках и уходит, оставив меня смотреть ей вслед. В одиночестве.

Глава 35

Уилла

Я просыпаюсь в давно остывшей постели, и никаких признаков Нико или его лент.

Хотя мы были заперты в покоях Нико больше трех дней, и он, вероятно, слишком долго игнорировал свои королевские обязанности, я все еще чувствую легкое разочарование. Мы были так потеряны друг в друге — запутанные и обнаженные, — что легко забыли о существовании мира за пределами нас.

Мир, где преданность — слабость, которой можно воспользоваться, а сердца — мины: один неверный шаг, и от них ничего не останется.

Что значит, Нико с готовностью покинул безопасное убежище, чтобы отправиться в этот мир?

«Посмотри, что я готов сжечь дотла ради тебя».

Я прокручиваю его слова в голове, пока принимаю ванну.

«Ты — единственное прекрасное, что я себе позволил».

И снова, когда я иду на кухню за завтраком.

«Ты — мой адитум в жизни, проведенной в чистилище».

Поглощая последние несколько кусочков яблочного пончика, который мне достался благодаря магии Лунаэдона, я решаю провести день, выясняя значение этого слова. Мне кажется, что это очень важно — если я расшифрую это слово, то смогу каким-то образом расшифровать и его.

Это слово засело в глубинах моего сознания, какое-то воспоминание, давно похороненное двумя столетиями. Где-то я уже слышала это слово, но пока я бесцельно брожу по дворцу, оно упорно не дается мне в руки.

Оно ускользает от меня по мере того, как я углубляюсь во дворец, и мое внимание переключается на изучение крыльев, о существовании которых я даже не подозревала, и прекрасных вещей, содержащихся в них. Я провожу часы, рассматривая картины, скульптуры и гобелены. Роскошная мебель и великолепная готическая архитектура.

Не знаю, как я раньше сомневалась, был ли Нико дизайнером Лунаэдона, когда каждая деталь замка так уникальна, словно создана из его магии. Возможно, он избегал живой красоты, но, тем не менее, нашел способ окружить себя ею.

Где-то после обеда я прохожу мимо больших стеклянных дверей на пятом этаже, которые широко распахнуты и ведут на балкон с видом на лагуну. На одной из дальних скал собралась группа сирен, их серебристые голоса разносятся по темному полуденному небу. Мелодия проникает мне под ребра, ее ритм каким-то образом одновременно печалит и безмерно манит.

Я выхожу на балкон и направляюсь к перилам, испытывая внезапную потребность стать ближе к их песне — погрузиться в созвучие сирен, как я погрузилась бы в само море, — когда рядом со мной раздается низкий голос.

— На твоем месте я бы отошел от края.

Сердце подскакивает к горлу, я оборачиваюсь и вижу Сэма, сидящего на деревянном стуле, множество золотых сережек в его ушах поблескивают в свете звезд, а перед ним на мольберте стоит незаконченная картина.

— Сэм! — испуганно восклицаю я. — Прости, я не знала, что ты вернулся из Рощи.

Сэм улыбается, кивая на сирен.

— Со