Нежить - Амара Кальдерини

— Мне не следовало прикасаться к ней в Роще. Он уже обнаружил одно слабое место, а я по глупости показал ему другое.

Потому что Уилла такая, какая она есть: соблазнительная, красивая, яркая, хрупкая. Часть моего сердца живет вне моей груди, уязвимая сейчас не только перед Доусоном, но и перед моим собственным выбором.

— Теперь вопрос в том, что он планирует с ними сделать.

После того как я убил Пэна, я не хотел даже думать о своем брате. Уж точно не настолько долго, чтобы определить, что его извращенный разум придумывал в тени все эти годы. Потому что думать о Доусоне, даже на мгновение, означало зацикливаться на всем темном, что должно было быть светлым. На его извращенной версии семьи, его злобной преданности. На том, как он вложил это в меня, проливая кровь и причиняя боль.

Его возмущало, что в то время как мне была дарована смерть, остров не дал ему ничего. Ни капли магии, кроме его собственных социопатических наклонностей. Несмотря на свое бессилие, мой брат за столетия, проведенные с Вечными детьми, стал изобретательным и неизмеримо жестоким. Вечный правил с помощью хаоса, а Доусон — воинствующего порядка. Размеренность и контроль не свойственны детскому столпотворению Бродяг.

— Нападение на Рощу было проверкой силы Уиллы, — размышляю я вслух, даже когда мои ленты развеваются вокруг меня, а в венах закипает желание постепенно уничтожить Доусона. Начиная с его гребаных глаз, за то, что он осмелился взглянуть на то, что принадлежит мне.

— Когда он нанесет удар на этот раз, он нанесет его по-настоящему. И это будет ради нее.

«Может, Уилла сможет отправиться в Лощину и разрушить все это?»

Марина отвечает с обнадеживающей ухмылкой.

«Похоже, у нее неплохо получается засасывать людей в землю».

Упоминание о магии Уиллы обдает меня ледяной волной. Марина морщит лоб, наблюдая за мной со своей проницательностью. Ведь то, что я так хорошо знаю маленькую фею, означает, что она знает и меня. И все, что из этого следует.

«В чем дело?» — она тут же спрашивает. «У тебя сомнения?»

Я раздраженно выдыхаю и делаю еще один глоток, прежде чем вернуть флягу. Она с серьезным видом берет её, прежде чем сделать свой глоток. Между нами повисает напряженное молчание, от которого у меня поджилки сводит. У меня нет секретов от Сэма и Марины. За всю жизнь, что я разрывался на части из-за того, что держал тьму в себе, возможность быть самим собой рядом с ними была моей единственной связью с моей человечностью. Здравомыслием.

Но я не могу сказать ей, что каждый миг, проведенный с Уиллой, — это еще один момент, когда я испытываю искушение предать все, ради чего мы работали. Каждое прикосновение к ее коже, каждое лукавое замечание, слетающее с ее соблазнительных уст, каждая частичка ее тела, которую она отдает мне на хранение, — все это впервые за столетия вызывает во мне желание жить, одновременно погружая меня в отвращение к себе.

Я хочу солгать Уилле и спасти свое королевство. Я хочу сказать ей правду и проклясть ее до конца. И я ненавижу себя за то и за другое.

«Нико», — мягко показывает Марина. «Для чего все это было, если мы ничему не научились?»

Ее слова вонзаются мне в сердце, как кинжал.

— Я научился. Как думаешь, почему я здесь, а не в своей гребаной постели, обнимаю Уиллу? Вместо того, чтобы открыть ей свою душу и молить о прощении? Отдать ей все свое разложившееся гребаное сердце вместе с телом?

Я встаю, ругаясь под нос и грубо перебирая пальцами волосы.

— Чертова звезда над головой, Рина, думаешь, я не знаю, чем рискую? Что сам Вечный не восстал из своего склепа, чтобы соблазнить меня Уиллой? Единственный человек в Летуме, к чьей коже я могу прикоснуться, единственный человек, который не боится меня, а понимает? Чей разум повторяет мой, чей огонь соперничает с моей смертью? Я, черт возьми, знаю. Я слишком хорошо усвоил, что происходит, когда я позволяю своему сердцу биться. И я держусь на волоске, пытаясь его остановить.

Слова вырываются из меня по спирали, слишком отчаянные, слишком скользкие, чтобы втянуть их обратно.

Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Мариной.

— Я остановлю это, прежде чем снова причиню боль своему королевству. Прежде чем причиню боль тебе.

Марину, похоже, мои слова не успокоили. Она только печально качает головой.

«Я не это имела в виду, Нико».

Она останавливается, ее взгляд скользит по мне, а затем дальше, к дому, который она потеряла.

«Я имела в виду, для чего все это, если в процессе мы становимся пустыми? Если ты отдашь свое сердце, свою человечность, ты станешь не лучше, чем если бы навсегда остался Бродягой под властью Вечного. К чему были все эти страдания, если в итоге ты стал не лучше, чем был? Если и мы в итоге окажемся не лучше».

— Что ты хочешь этим сказать? — требую я сквозь стиснутые зубы, новая волна боли захлестывает меня, когда моя смерть ползет по моим запястьям.

Марина встает, и ее маленький рост никак не влияет на ее устрашающую осанку. Ее вздернутый подбородок, твердо поставленные ноги — все это говорит о том, что она злобная фея, даже будучи Падшей.

«Ты думаешь, что твое сердце — это какая-то разложившаяся штука, но я видела его истинную суть, Нико. Я видела его силу, то, как оно разрывает все, что угрожает его близким. Твое сердце — причина, по которой любой из нас выжил так долго. Ты не должен жертвовать им ради спасения Летума. Оно того не стоит».

Глаза Марины сияют, когда она смотрит на меня, и от ее жалости у меня мурашки бегут по коже.

«Ты должен сказать Уилле правду и позволить ей решить, что делать. И если она не привязана к острову, тогда тебе следует отпустить ее, зная, что ты любил ее достаточно сильно, чтобы дать ей то, что ей нужно».

У меня перехватывает дыхание от ее слов. Не от слов, а от слова «любовь».

Это то, что я чувствую к Уилле? Это то, что опаляет каждое нервное окончание в моем теле и воспламеняет мой мозг?

— Никогда, черт возьми, больше не смей мне этого говорить.

Мои слова — это резкий щелчок зубов, такой жесткий скрежет челюстей, что Марина удивленно моргает. Я не