Нежить - Амара Кальдерини

Я протягиваю руку и нежно провожу кончиком пальца по ближайшей ленточке. Как тогда, на пляже, когда я почувствовала разум лент, так и сейчас. Жестокий холод, непроглядная тьма. Прохладный облегчение и нежная ночь.

Глаза Нико расширяются от удивления, от страха, но на этот раз он не пытается защитить меня от самого себя.

Потому что ленты, смерть — ужасная и прекрасная — все это часть его самого.

И я хочу получить все.

Глава 34

Нико

— Я искал тебя.

Марина поднимает взгляд, прислонившись к дереву. Она не утруждает себя приветствием, только наблюдает, как я сажусь рядом с ней, поджимая под себя ноги. Ее глаза покраснели от усталости, а большие пряди золотистых волос выбились из тугого пучка, который она собирает для битвы.

Она плотнее закутывается в изодранный плащ, словно может скрыться в его складках.

Я игриво подталкиваю ее плечом.

— Ты выглядишь дерьмово.

«Лучше, чем ты», — отвечает она с кривой усмешкой.

— Я всегда выгляжу изысканно, — отвечаю я, проводя рукой по своей черной шелковой рубашке. — А ты, напротив, в той же одежде, что и три дня назад, и у тебя в волосах кровь.

«Ты действительно знаешь, как польстить женщине».

— Учитывая, с какой яростью женщины в моей жизни реагируют на лесть, это просто мера самосохранения.

Марина без энтузиазма фыркает.

Я искоса смотрю на нее, изучая долгую секунду. Марина была рядом со мной более двухсот лет, и к настоящему времени ее манеры знакомы мне почти так же хорошо, как мои собственные. То, что она пришла сюда, на окраину лагеря беженцев фей, не означает ничего хорошего.

Когда Вечный и их Бродяги впервые захватили Лощину — пещеры на южной окраине острова, в священных глубинах которых хранится пыль, созданная детскими мечтами, — Марина была движущей силой его успеха. Ее сородичи так и не простили ей предательства. Единственная, кто была готова дать ей шанс, — это Хриз, и теперь из-за меня единственная связь Марины с ее собственным народом оборвалась. Снова.

— Тебе следовало вернуться домой, Рина, — мягко говорю я. Напоминание о том, что феи могут быть её родом, но Лунаэдон — ее дом. Сэм, Тирнан и я — мы ее семья. Мы знаем правду о ее сердце; о том, как она день за днем наказывает себя за свой выбор, сделанный так давно. — Почему ты этого не сделала?

«Я не знаю».

Но я знаю — знаю, потому что сам это испытал. Когда ты запятнан насилием, ты чувствуешь себя слишком грязным, чтобы заслуживать дом.

Это был урок, который нам постоянно вдалбливали во времена Вечного: дом — это то, что нужно заслужить, то, что можно украсть. И после, когда Марина чуть не разорвала себя на части, пытаясь загладить ошибки, которые она совершила при Пэне, этот момент повторился только тогда, когда феи изгнали ее.

И хотя я жалкий ублюдок и ужасный собеседник, я пытался дать Марине то, чего у нее никогда не было, — то, чего она заслуживает. Место, куда можно вернуться, семью, которая хочет ее, которая видит ее.

— Рина, мне так жаль.

Мне жаль, что я попросил ее вернуться в Лощину, с которой связано так много ее худших воспоминаний. Что снова воспользовался её магией и она стала чужой для женщины, которой дорожит. Мне жаль, что, черт возьми, я разрушаю все, к чему прикасаюсь.

Марина качает головой, и когда она, наконец, встречается со мной взглядом, в ее глазах ярость.

«Не о чем сожалеть. Если бы ты не попросил меня попасть в Лощину, мы бы не смогли спасти Рощу, и Сильва Лукаи никогда бы не восстановились. Дети были бы потеряны».

— Я могу быть благодарен тебе за то, что ты была там, и все же сожалеть, что тебе пришлось это сделать.

Марина сжимает челюсти, но через мгновение кивает. Я достаю из внутреннего кармана плаща маленькую фляжку и молча протягиваю ей. С благодарной улыбкой она запрокидывает голову и делает большой глоток. Она возвращает фляжку, и я делаю то же самое, наслаждаясь теплым вкусом напитка. Мое тело все еще истощено силой, которую я израсходовал в Роще, и холод смерти снова поселился в моих суставах в отсутствие тепла Уиллы. Я чувствую себя хрупким, как будто один удар может разнести меня на куски.

То, что я провел последние три дня в объятиях Уиллы, вместо того чтобы отдыхать, конечно, не помогло выздоровлению, но я не могу заставить себя сожалеть об этом, какой бы ужасной ни была остаточная дрожь. Каждое прикосновение, каждый вкус погружают меня в пьянящий водоворот эмоций. Я хочу прикоснуться к ее коже, как к стеклу; нежными ласками и скользящими пальцами, пока она не начнет издавать тихие стоны. Я хочу разбить ее вдребезги: впиться ногтями в эти кремовые бедра, раздвинуть их так широко, чтобы не осталось ни одной ее части, которая не была бы открыта для меня.

Мне все равно, как мне придется заплатить за это сегодня; каждая капля боли того стоит.

«Не думаю, что это конец», — показывает Марина, грубо отвлекая меня от моих мыслей. «Он привел с собой в Рощу только треть Бродяг. Твой брат хитер. Эти цифры были преднамеренными. Он что-то замышляет».

При упоминании моего брата мои ленты яростно затрепетали в воздухе.

Вечный похитил нас обоих из открытого окна детской во время особенно сильной жары в Южном Лондоне. Я был слишком мал, чтобы помнить многое из того, что было до моего прибытия на остров, но Доусон, который был на четыре года старше меня, помнил многое. Лица наших родителей, ощущение их рук, когда они держали нас, истории, которые они рассказывали, чтобы убаюкать нас. Доусон хранил эти воспоминания не для того, чтобы нежно дорожить ими, а чтобы дразнить меня — напоминать снова и снова, что у меня никогда не было никого, кто бы любил меня.

Даже с юных лет мой брат наслаждался развлечениями Вечного. Он жил ради жестокости, ради разврата, мучая других ради удовольствия. Именно он украл голос Марины. Отрезал ей язык, а затем, для пущей убедительности, перерезал голосовые связки. Тот факт, что за последние полтора столетия, с тех пор как я его видел, он стал еще ужаснее, чудовищно впечатляет.

— Я уверен, что ты права, — отвечаю я с долей страдания. — Особенно теперь, когда он знает о моей… привязанности, — на этом слове у меня заплетается язык. — К Уилле.

Я стискиваю зубы и делаю еще глоток рома,