Унтерменш - Саша Сарагоса

— Такое важное, что ты даже не спросил, кто у него родился, — съязвила Алеся.

— Завтра узнаю, — ответил я.

От порыва ветра деревья над головой зашелестели, и на нас посыпались листья. Алеся рассмеялась, отряхиваясь, сняла с моей шляпы большой желтый лист и добавила в свой букет. Затем снова прижалась ко мне. Ее лицо почти касалось моего, а губы были совсем близко.

—...Харди, можно я кое-что спрошу? Что меня очень беспокоит, — прошептала она после поцелуя.

— Конечно, спрашивай, — как пьяный заверил я. Впрочем, вопрос меня отрезвил.

— Харди, людей арестовывают пачками и бросают в концлагерь... Не надо ничего делать, достаточно сказать лишнее, или наоборот, промолчать, когда все вокруг осуждают или восхищаются… Иногда мне очень страшно. За тебя, за себя...

— Милая, ты ищешь черную кошку в темной комнате, где ее нет. Я тоже беспокоюсь о тебе и твоей безопасности. А чтобы я был спокоен, держись поближе ко мне и как можно дальше от всякого сброда. Дружба с одним красным дьяволом стоила моей сестре жизни. Рисковать тобой я не хочу, — ответил я.

Мимо нас прошла фрау с детьми.

— Хочешь сказать, если бы не Клаус, жизнь твоей сестры сложилась счастливее? — задумчиво спросила Алеся, когда мы снова остались одни. — Не думаю...

— Что ты имеешь ввиду?

— Помнишь, ты как-то просил разобраться на чердаке? Я случайно нашла там тайник Евы, а в нем ее дневник, несколько писем, фотографии, рисунки...

— Дневник? — удивился я. Не знал, что Ева вела дневник. — Почему ты не отдала мне его сразу?

— Так получилось. Не хотела, чтобы мы опять поссорились. Видишь ли, там все по-другому, не так, как ты тогда мне рассказал.

Алеся все еще обнимала меня, но по ее голосу было ясно — это упрек. Это после того, как сама призналась, что читала чужие мысли.

— По-другому? — усмехнулся я. — Что же? Что этот урод не вскружил ей голову, и не из-за него она полезла в петлю?

— Ничего он ей не кружил! Он выступал на тайном собрании Коммунистической партии Германии[127], вместе с отцом, и произвел на нее огромное впечатление. Пять страниц ее дневника об этом вечере. Зарисовки, цитаты… И полное согласие с тем, что он говорит, — сказала Алеся и осторожно добавила: — Харди, ведь Ева отдалилась от тебя не потому, что влюбилась в коммуниста. Ты окончательно принял сторону национал-социалистов, хотя от социалистов там ничего и нет. Ты принуждал ее посещать с тобой партийные мероприятия и восхвалять фюрера...

— Она просто не понимала до конца красной угрозы. Сколько крови они бы принесли.

— Крови? А с какой жестокостью вы убивали Розу Люксембург и Карла Либкхнехта[128]? После пыток, издевательств утопили тело женщины в речном канале!

— Это было в кайзеровской Германии.

— Но нацисты подхватили этот штандарт и достойно понесли дальше.

— Было необходимо избежать раскола в обществе. Это спасло Германию.

— Спасло? А может, наоборот, это ввергло ее в лапы безумцев, нашедших угрозу в евреях, славянах и коммунистах. Посмотри, в России власть была дана коммунистам, и какую страну мы построили. А в Германии — фашизму, и вы построили концлагеря. Нет, не для преступников, для людей... детей, которые были виноваты лишь в том, что они не немцы! Лозунг коммунистов призывает объединяться, а нацизм? Отбраковывать, отделять, уничтожать... Нет, Ева очень хорошо понимала угрозу нацизма и изобразила Гитлера в виде играющего на дудке крысолова, который уводит в кровавую реку молодых девушек и юношей. Пророческий рисунок.

— Не знаю, что она там рисовала, — ответил я с некоторым раздражением, — Ева была тихой домашней девочкой, пока не встретила этого урода. Стала повторять за ним глупости, как попугай. Пошла против собственной семьи. Чем все это кончилось, ты знаешь. Так в чем я был не прав?

— Ты что, не слышишь меня? Или не хочешь слышать? — Алеся подняла голову и недовольно посмотрела: — Они познакомились на партийном собрании! Как же она туда попала, тихая домашняя девочка, расскажи? Первая запись в ее дневнике сделана за полгода до встречи с Клаусом. Ева написала, что не понимает, почему никто в обществе не видит чудовищной угрозы, исходящей от нацистов? Почему бюргеры закрывают глаза на аресты коммунистов и членов профсоюзов? Более того, они сами выдают своих вчерашних соседей и называют антихриста-Адольфа «божественным»! Она рисовала Тельмана[129], разрывающего тюремные решетки. Писала, что Гитлера, как и других капиталистических марионеток, трясет от красной звезды, как черта от креста. Поэтому он и строит концлагеря и бросает их туда с такой ненавистью... И что ты заладил? Уродец, уродец... Клаус был очень красивым парнем! Я видела фотографии. Блондин, высокий, широкоплечий. Простой рабочий с завода, набивший крепкие кулаки в стычках с нацистами и полицией. Да он же… Спартак! Бунтарь-гладиатор! Разве в него можно было не влюбиться? А его письма? Он не писал пошлостей. Только о будущем Германии, о недопустимости войны, о том, что глупо умирать за чей-то капитал и людоедские идеи, которые ему служат... Он осуждал рабство и эксплуатацию в Америке и европейских колониях… Не смотри так, все это есть в ее дневнике, я ничего не выдумываю! Они называли друг друга в письмах Роза и Карл. Как Роза Люксембург и Карл Либкнехт. Вместе читали Маркса, Ленина, восхищались рабочими в России, которым удалось революционным путем свергнуть многовековых паразитов и угнетателей и построить свое собственное государство... Первое в истории человечества свободное государство рабочих и крестьян!

Алеся захлебывалась комплиментами, глаза ее блестели. Она не просто симпатизировала этому недоноску, она им восхищалась! Но что гораздо хуже — она открыто восхищалась идеями. Предостережения отца снова вспыхнули, как сигнальный огонь.

— Что дальше? Что ты хочешь мне этим доказать? — перебил я и достал сигареты.

Алеся смутилась и менее эмоционально, скорее грустно ответила:

— Не знаю... Наверное завидую. Когда двое не только любят друг друга, но и разделяют одни и те же убеждения, даже готовы умереть за них, это больше, чем любовь...

— Убеждения были у него. У нее их не было.

— Были! Когда вы заставили Еву отказаться от Клауса, она продолжила рисовать антифашистские плакаты и карикатуры, за что попала в полицейский участок.

Чертов дневник…

Я стиснул зубы. Вспомнил, как с отцом обыскали комнату Евы и нашли в вентиляционной отдушине целую стопку листовок. Отец потребовал немедленно признаться, кто ей их дал, когда, зачем. Но Ева молчала. Это был первый и последний раз, когда отец ударил ее. В ответ она вскинула голову, подняла правую руку и сжала ее в кулак. Мне