Рождество по-драконьи. Лучшие враги - Леси Филеберт

— Контроль — это не подавление, — мягким голосом говорил он, пока я расслабленно лежала с закрытыми глазами на больничной койке и дышала в ритме показанной мне ранее дыхательной гимнастики. — Контроль — это перенаправление. Делегирование. Твой страх — это энергия. Твоя ярость — это энергия. Твоя задача — не дать ей взорваться, а провести через турбины воли.

— Звучит красиво. Но у меня внутри, кажется, нет архитектора для таких сложных проектов, — пробормотала я.

— Тогда начнём с гарнизона, — хмыкнул Лукас. — Просто слушай меня. Не думай, просто слушай и отмечай: вот здесь — тревога, там — остатки гнева. Где-то глубоко — усталость. Все стоят, как часовые на постах. Признай их. И мысленно отдай приказ оставаться на своих местах. Без крика, без эмоциональных качелей. Как командир, который уверен в своей власти.

— Мой внутренний гарнизон подсознания, видимо, состоит из мятежников, — вновь пробормотала я.

— С первого раза не получается ни у кого, это нормально. Но это как мышца, которую можно в себе тренировать. Тренируй ее каждый день, пока это не станет таким же естественным, как дыхание. Ты же не забываешь дышать?

— Только когда ты рядом, — сорвалось у меня, и я тут же мысленно похоронила себя за такую дерзость.

Лукас молчал, а я лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как жар разливается по щекам, и боялась пошевелиться.

И тогда я ощутила прикосновение, а потому вздрогнула от неожиданности и открыла глаза, когда Лукас коснулся моей руки.

Он сидел на краю кровати, склонившись ко мне, его лицо было так близко...

Его пальцы скользнули под мою ладонь, осторожно переплелись с моими пальцами.

— А я не забываю дышать, когда ты рядом, Кьяра, — произнес он низким голосом. — Но рядом с тобой я забываю про чувство долга. Потому что чувства к тебе начинают его перекрывать.

Он медленно поднес наши сплетенные руки к своим губам. Нежно, почти неосязаемо коснулся тыльной стороны моей ладони.

— Ты — как ласкающая слух тишина между приказами, — прошептал он, не сводя с меня глаз. — Ты — как тепло в мире, в котором я обречен на вечную зиму. Ты — мое самое слабое и самое сильное место одновременно.

Он отпустил мою руку, и его пальцы коснулись моего виска, мягко убрав прядь волос за ухо. Взгляд Лукаса скользнул по моим бровям, ресницам, остановился на губах.

Время для меня потеряло смысл. Шум лечебницы, чужие голоса за ширмой, запахи — все растворилось, исчезло. Остался только Лукас, его глаза, его лицо, приближающееся ко мне, чтобы... М-м-м...

Он коснулся моих приоткрытых губ, и некоторое время мы были чрезвычайно заняты разговором на языке чувственных прикосновений. В этом поцелуе было много нежности и какой-то невыразимой тоски, светлой печали по надеждам, которым, возможно, не суждено сбыться.

Рука Лукаса легла на мою щеку, большой палец нежно провел по скуле, и этот жест заставил меня трепетать.

Не знаю, сколько мы так целовались, время для нас будто остановилось, и, к счастью, ни один лекарь не посмел потревожить наш покой.

Когда Лукас, наконец, прервал поцелуй, то какое-то время просто сидел, прижавшись лбом к моему лбу, закрыв глаза, и мы так и сидели, дыша одним воздухом, в тишине, которая теперь была наполнена до краев чем-то, что мы не могли позволить себе сказать вслух.

— Дышать тобой — как сделать первый глоток воздуха после ныряния в ледяную тьму, — его голос был тихим и каким-то интимным, а губы скользнули с моей ладони на внутреннюю сторону запястья, туда, где под тонкой кожей отдавался бег моего пульса.

Лукас медленно отодвинулся, но его рука осталась на моей щеке, большой палец все так же нежно касался кожи. В глазах мужчины плясали отблески тусклого света прикроватной лампы и что-то неуловимое, более глубокое.

— Знаешь... Я строил свою жизнь, как крепость. Каждый камень — долг, каждый бастион — дисциплина, каждая стража — контроль. Я думал, это делает меня непобедимым, непробиваемым. А ты... Ты оказалась тихим рассветом, который проникает сквозь самые узкие бойницы и растворяет самый прочный иней на стенах изнутри. И я понял, что самые неприступные крепости падают не от осады. Они тают от тепла. И я, кажется... сдаюсь, — усмехнулся Лукас. — Без боя. И это самая сладкая капитуляция в моей жизни, потому что сдаюсь я — тебе.

Он снова поцеловал меня, словно подкрепляя свои слова поцелуем, и я тоже поняла, что я — сдалась. Сдалась этому теплу, этой тишине, этому мужчине, который видел во мне не принцессу, не проблемную адептку, а девушку, к которой тянет неимоверно. И так на всё вокруг стало резко плевать... Я обнимала Лукаса, отзывалась на его поцелуи и думала о том, что пусть этот мир рухнет хоть завтра, но в эту минуту наши объятья были моей самой сокровенной победой и самым сладким поражением одновременно. Просто нужно было найти в себе смелость это признать. Хотя бы про себя.

— Ты тоже — мой рассвет, — шепнула я где-то в промежутках между поцелуями.

И я не позволю нам погаснуть!

Я — Родингер. А значит, я найду возможность и дальше сливаться нашему внутреннему свету.

Глава 28. Не фокусы

В этот раз рана заживала тяжелее, лекари недоумевали, почему так происходит, а вот у меня вопросов не было: иллюзорный двойник ранил меня Арханским Лепестком, причем в очень такой легкой форме, демоверсии настоящего Лепестка, я бы сказала. Ударь она сразу в полную силу, от меня и мокрого места бы не осталось, но двойник играла со мной, и это позволило мне выжить. Хотя Арханский Лепесток — это заклинание сокрушительной мощи, с очень широким спектром действия. И с очень, очень тяжело заживающими ранами, что я сейчас и наблюдала на себе.

Думаю, мне помогала регенерировать только магия Лукаса... Вряд ли он понимал, что делился со мной силой этой ночью, когда я лежала в полубредовом состоянии, с высокой температурой, и держал меня за руку. Он не призна́ется в этом, но я помнила ощущение его ауры рядом, а рука до сих пор хранила тепло его магии. Кажется, меня лечила скорее истинная связь, чем лекарская помощь.

В общем, на