Неизлечимая меланхолия Эмилии Лестер - Ли Льеж

— Я не понимаю… — прохрипела Эмилия.

— Понимаете. Где Анна?

— Я не понимаю! — Эмилия рванулась, но усилие было тщетным. Злодей был могуч, как скала.

— Значит, будем ломать руку. Или вы, мисс как-вас-там, попытаетесь спасти вашу подружку? — Гризли перевёл взгляд на помертвевшую от ужаса Джин. — Давайте, карты на стол. Или, клянусь, я её покалечу. Где Анна? Я считаю до трёх. Раз. Два.

У бедной Джин затряслись губы. Она не знала, что делать, и Эмилия тоже не знала. Вся ситуация казалась нелепой, невозможной: они ведь стояли у всех на виду. И при этом на них никто не смотрел. Вероятно, со стороны их противостояние выглядело как любезная беседа приятного джентльмена с двумя не менее приятными молодыми леди.

Куда же делся Уильям Рэтч?.. Хотя чем им поможет Уильям… Он спас их в прошлый раз, это правда, но тогда ему удалось застать Гризли врасплох. Тогда Гризли был и наполовину не настолько зол, как сейчас. Он пришёл, чтобы узнать правду о своей жене, и он ни перед чем не остановится.

— Роберт!

Голос был женский. Незнакомый. Но, услышав его, мистер Гризли вздрогнул. Его лицо на мгновение сделалось почти растерянным, а потом на нём расплылась счастливая, злобная, собственническая улыбка.

— Анна, моя дорогая.

Эмилия ничего не могла понять. Как это может быть Анна? Но это была она. Эмилия не узнала её по голосу, потому что никогда в её присутствии тихая Анна Незер не разговаривала так громко, уверенно и властно.

Она была одета в белое, не по сезону лёгкое и нарядное платье, в шляпку с широкими полями, благодаря которой её длинное худое лицо казалось круглее, и сама она выглядела почти красавицей. Анна стояла рядом с вдовой Гарибальди и держала её под руку. Вдова Гарибальди опиралась на свою знаменитую драконью трость, и вид у неё был суровый и бесстрашный.

— Отпусти мисс Лестер, Роберт, — спокойно сказала Анна, — ты пришёл за мной, а не за ней.

И случилось чудо: жуткая лапа мистера Гризли разжалась и выпустила несчастный локоть Эмилии. В онемевшее запястье хлынула кровь, и руку едва не свело судорогой. Эмилия всхлипнула, прижав к груди спасённую кисть, и Джин торопливо обняла её.

— Пойдём домой, Анна, — голос мистера Гризли сделался мягким, почти влюблённым, — я так беспокоился о тебе. Ты вернёшься, и всё будет хорошо.

— Она не вернётся, — сказала вдова Гарибальди.

— Молчи, старуха, — не меняя интонации, проворковал Гризли. — Анна, подойди сюда. Я твой муж, в конце концов. Ты должна мне подчиняться.

— Нет, — сказала Анна.

Мистер Гризли замолчал. Странное это было явление: четыре дамы и один крупный мужчина стояли посреди толпы и разглядывали друг друга, не переходя ни к каким активным действиям. Эмилия и Джин не могли никуда уйти, от страха и тревоги у них произошёл «паралич воли»: обе были настолько растеряны, что не могли ни на что решиться. Гризли был зол и насторожен. Синьора и Анна Незер выглядели спокойными, но это, конечно, было совсем не так.

В эту минуту зазвонил колокол.

Не большой, пожарный, а маленький, со стороны сцены. В толпе возникло оживление, все головы повернулись на звук. Мэр Вайтберри мистер Бэйкер как раз забрался на сцену, чтобы торжественно объявить Осеннюю ярмарку открытой.

— Дорогие горожане! — добродушный, краснощёкий толстячок, он же городской голова, радостно улыбнулся. — Я рад приветствовать вас от лица…

— Какое счастье, мистер Бейкер! — вдруг вскричал Гризли, раскинув руки в стороны, будто собирался обнять весь мир.

По толпе людей пронёсся ропот. Теперь все головы повернулись в обратном направлении. Мэр замер на полуслове, удивлённо хлопая глазами и пытаясь разглядеть того, кто осмелился его прервать.

— Мистер Гризли?..

— Всего одну минуту, господин мэр, — голос у мистера Гризли от природы был звучный, ему не приходилось кричать, чтобы притянуть к себе всеобщее внимание. — Всего одну минуту, и вы продолжите свою речь. Я хочу поделиться с вами величайшей радостью. Здесь, на этой прекрасной ярмарке, я нашёл свою потерявшуюся душевнобольную жену. Она ушла из дома в помрачении рассудка, но Небо вновь свело нас. Милая Анна!

Тут и там послышались удивлённые голоса. Все взоры обратились к мистеру Гризли — и к одетой в белое женщине, к которой он обращался. Даже музыканты, готовящиеся начать играть после выступления мэра, на всякий случай взялись за свои инструменты — не стоит ли сыграть что-нибудь торжественное в честь сей удивительной семейной встречи?

Оказалось, что мистер Гризли может не только рычать и лаять. Если требовалось, он умел быть обходительным. Когда-то его манеры смогли убедить юную Анну Незер, что этот человек может стать ей хорошим мужем. Теперь Эмилия видела, что её враг умеет притворяться, и убедилась, что он неглуп. К несчастью.

Анна Незер ничего не сказала, но её рот сжался в тонкую линию, я глаза вспыхнули. Несомненно, она поняла, чего добивается её муж. И его план был почти безупречен.

Проще всего объявить сбежавшую жену душевнобольной. Жена-бунтарка опасна, она может бросить тень на репутацию своего супруга. Но что взять с больной истерички? Её никто не станет слушать, а её мужа окружающие только пожалеют.

— Я не больна, — сказала Анна.

— Бедная, бедная моя девочка… — мистер Гризли ухитрился прошептать эти слова так, что услышала вся площадь. — Всё будет хорошо. Я позабочусь о тебе.

Мэр Вайтберри удивлённо взирал со сцены на эту семейную идиллию и, кажется, всё ещё не понимал, как на неё реагировать. Но люди в толпе были вовсе не против бесплатного спектакля: на сцену уже никто не смотрел, все уставились на величественного мистера Гризли и его внезапно нашедшуюся жену. Вокруг стало тихо, будто все разом затаили дыхание.

— Ваша жена не больна, сэр, — свирепо промолвила вдова Гарибальди, сверля противника глазами.

— Откуда вам знать, сударыня? — почти кротко поинтересовался мистер Гризли, который минутой раньше назвал синьору «старухой». — Она могла заморочить вам голову. Только я, как её опекун, имею право заботиться об Анне. Пожалуйста, отойдите в сторону.

Тут Эмилия поняла, что если она сию минуту не обретёт дар речи, то будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

— Мистер Гризли, — сказала она так твёрдо, как только позволил ей едва ворочающийся язык,