Отвергнутая на Земле избранная в космосе - Таруна Поддубная

вы мне дороги. Возможно, это рано. Возможно, для меня самой это до сих пор звучит странно и ненормально, но я люблю вас обоих. И… — я запинаюсь, но не отступаю. — И, возможно, даже вампира я уже люблю. Что для меня вообще совершенно непривычно и пугающе.

Тишина после моих слов длится совсем недолго, но мне кажется вечность.

Потом Раэль целует меня в висок.

— Мы очень вовремя успели появиться, — тихо говорит он.

— Да, — подхватывает Урих с такой довольной мягкостью, что я сразу понимаю: он сейчас опять что-то задумал. И действительно в следующую секунду он подносит мне еще один кусочек, и я по инерции съедаю его, не успев даже возразить.

Когда я наконец опускаю взгляд в миску, она оказывается пустой.

Я смотрю на нее, потом на Уриха, потом на Раэля и понимаю, что меня самым бесстыдным образом заболтали и накормили всем, чем хотели.

— Вы меня заговорили, — обвиняю я с запоздалым возмущением. — И скормили все, что собирались.

— Да, — невозмутимо соглашается Урих. — Это была прекрасно спланированная операция.

— Надо же, хоть одна операция за сегодня прошла без взрывов, — тихо добавляет Раэль.

Я качаю головой, потом снова смотрю на капсулу.

— Вам, наверное, уже пора возвращаться. Он здесь, а кто-то должен продолжать разбираться со станцией и спасать граждан.

Раэль и Урих переглядываются.

— Нам по приказу Совета дали пару часов отдыха, — отвечает Раэль. — Пока они анализируют все записи, собирают данные и решают, что делать дальше.

— То есть официально, — уточняет Урих, — нам велено не изображать из себя бессмертных придурков хотя бы два часа.

Я вздыхаю.

— Тогда вам лучше пойти в каюту и отдохнуть. Вы уже слишком долго без сна, без нормальной еды. А я побуду тут.

Они снова переглядываются, и в этом взгляде слишком много всего сразу: нежность, усталость, понимание, нежелание оставлять меня одну и одновременно знание, что именно этого я сейчас и хочу.

Раэль встает первым, осторожно поднимает меня с колен, чтобы встать самому, потом наклоняется и целует меня так нежно, что у меня внутри на секунду все замирает.

— Не сиди без движения совсем, — говорит он тихо. — И если станет хуже, сразу вызывай.

Следом подходит Урих. Его поцелуй быстрый.

— Мы вернемся, — шепчет он мне у самых губ. — И, милая, больше не геройствуй без нас. Это вредно для мужской психики.

— У вас обоих ее и так почти нет, — бормочу я, но улыбка выходит сама.

Они уходят.

Дверь тихо закрывается, и я снова остаюсь одна.

Только я и капсула, за прозрачной крышкой которой лежит мужчина, успевший так быстро и так страшно стать для меня необходимым. В медотсеке тихо, мерцают показатели, и на этом фоне все произошедшее кажется одновременно совершенно невозможным.

Я медленно сажусь обратно на стул, подвигаюсь ближе и смотрю на Валериана сквозь прозрачную крышку.

Как вообще все это могло случиться за такой короткий срок? Как несколько взглядов, несколько разговоров, его тяжелая забота, его власть, его усталость, его голос, его руки и то, как он смотрел на меня, смогли сделать его для меня не просто важным, а почти необходимым? Почему я уже не могу представить, что он просто исчезнет из этой истории, будто его никогда и не было?

Я опускаю ладони на колени и тихо выдыхаю.

— Вот видишь, — шепчу я почти беззвучно, хотя не знаю, слышит ли он меня сейчас хоть где-нибудь там, за этой прозрачной границей. — Они тебя уже официально приняли. Так что тебе теперь точно нельзя умирать. Иначе ты опять все испортишь, как мужчина с совершенно невыносимым характером.

Ответа, конечно, нет.

Только мягкий свет, еле заметный гул капсулы и его неподвижное лицо за прозрачной крышкой.

Но я все равно остаюсь сидеть рядом, потому что иногда единственное, что можно сделать для очень важного тебе мужчины, это просто не уходить.

Глава 84

Я остаюсь сидеть возле капсулы дольше, чем рассчитывала изначально, и очень быстро перестаю понимать, сколько вообще проходит времени. В медотсеке по-прежнему тихо, если не считать мягкого гула аппаратуры, редких шагов персонала где-то дальше по коридору и ровного мерцания показателей на прозрачной крышке. Ксила ушла заниматься остальными ранеными, Раэль с Урихом тоже ушли, пообещав отдохнуть хотя бы пару часов, и теперь рядом со мной остался только он древний вампир, который лежит неподвижно, весь опутанный светящимися линиями систем, и почему-то именно в таком состоянии кажется мне еще страшнее, чем когда смотрел на меня своими тяжелыми красными глазами.

Сначала я просто сижу, смотрю на его лицо и пытаюсь привыкнуть к мысли, что сейчас он действительно здесь, в нескольких шагах от меня, а не врывается как нечто неотвратимое и слишком сильное, чтобы с ним вообще спорить. Потом понимаю, что мне холодно, плотнее запахиваю плед и снова возвращаюсь взглядом к капсуле. Показатели больше не скачут так страшно, как в операционной, но и спокойствия во мне это не вызывает. Наоборот. Пока вокруг была кровь, крики, приказы и чья-то работа, у меня не оставалось времени по-настоящему осмыслить случившееся. А сейчас это время появилось, и именно оно оказалось самым тяжелым.

Валериан мог умереть.

Не когда-нибудь потом. Не в красивой теории о риске и жертвенности. Прямо сегодня. В тот момент, когда закрыл собой Раэля и Уриха, когда развернул щит и принял на себя взрыв такой силы, что теперь его до сих пор собирают по кускам даже внутри медкапсулы. Я снова и снова возвращаюсь к этой мысли и всякий раз чувствую, как внутри поднимается уже знакомый ледяной страх, будто сердце опять норовит превратиться в неподвижный кусок льда.

Я осторожно подаюсь ближе к капсуле.

— Вот и что мне теперь с этим делать? — шепчу почти беззвучно, не зная, слышит ли он хоть что-нибудь. — Ты ведь вообще не вписывался ни в одну истоорию моей жизни. Ни в прошлую, ни в нынешнюю. А теперь я сижу тут и не могу даже представить, что ты просто исчезнешь.

Он, конечно, не отвечает.

Только на крышке бегут ряды цифр, тонко мерцают контуры, и лицо у него остается таким же неподвижным, как прежде. Но, наверное, именно эта тишина и заставляет меня заговорить снова, потому что молчать слишком тяжело. В молчании мысли становятся громче, страшнее и почти