Иллюзия падения - Лия Аструм

– Ты спрашивал про семью Фелдмана. Их убили ливанские террористы. У Зенона травма. Он маниакально боялся иметь детей и дотошно следил за моей контрацепцией. Нанятый им врач давал мне таблетки, часто меняя рецепт. От последнего у меня начались боли. Когда Зена парализовало, я сразу бросила их пить и обратилась в другую клинику.

Делаю паузу, которая ощущается как прыжок в неизвестность. У меня внутри все вибрирует от страха и собственной неполноценности. Ублюдок не хотел детей, но вместо разумной вазэктомии бесчеловечно отобрал часть меня. Искалечил мою женскую суть. Потому что никогда не планировал меня отпускать.

– У меня преждевременная недостаточность яичников. Она началась из-за генетической предрасположенности и усугубилась стрессом и сильным противозачаточным препаратом. Видишь, даже после всего Фелдман продолжает отравлять мою жизнь. Мне всего тридцать, а я биологически пуста. У меня снижено либидо, и я буду сидеть на гормонах до конца своих дней.

Лицо Лейквуда словно мелкими трещинками расчерчивает запутанная паутина чувств: шок, отрицание, осознание, боль, справедливый гнев и вновь эта неправильная вина. Я не хочу, чтобы он ее испытывал.

– Я прохожу лечение, но врач честно сказал, что беременность в моем случае – технологичное чудо. – Дарю Эвану надежду. Она крохотная, незначительная, но она есть, и он должен о ней знать.

Лейквуд с прерывистым шипением выдыхает, снимает с себя пальто и накидывает его мне на плечи. Только тогда я замечаю, что дрожу. Дрожат и руки Эвана, которыми он порывисто притягивает меня к себе за кашемировый воротник. Обнимает, очень крепко, а затем отпускает, чтобы пристально взглянуть в мои глаза.

– Значит, мы добьемся этого чуда. Вместе, – его голос тихий, но каждый звук отчеканен, будто вырезан из льда.

Чертовы слезы не прекращаются. Льются и льются на дурацкий ковер, привезенный мистером Роткисом из Италии.

– Мне нужна ты, Рио. Ты, которая здесь, сейчас. Со всеми своими шрамами и воспоминаниями. Дети… – Лейквуд на секунду прикрывает веки, словно обдумывает мысль. – Дети – это не условие. Это не пункт в контракте на счастливую жизнь. Это возможность. Всего лишь одна из возможностей. Если она есть – мы ее рассмотрим. Я найду лучшие репродуктивные центры, я поеду с тобой и буду держать тебя за руку в каждом гребаном кабинете. Я сделаю все от меня зависящее! – с жаром убеждает он. – Но если ее нет… – Эван качает головой, и в его взгляде появляется что-то неуязвимое, железное. – Если ее нет, это ничего не изменит ни в нас, ни между нами. Абсолютно ничего. Мы не станем неполноценными. Мы будем просто… другими. А я все так же буду сходить по тебе с ума. Каждую чертову секунду. До конца своих дней.

Его слова обрушиваются на меня невероятной, почти пугающей свободой. Они смывают огромный пласт страха, который я носила в себе целых пять месяцев, как грязную одежду.

– Я… ощущаю себя сломанной. Которых не чинят, которых забрасывают под кровать и забывают.

– Я починю.

– Как?

– Любовью.

Внутри – пожар. Бешено пылающий. Но не такой убийственный, как был с мужем, а какой-то исцеляющий, заживляющий. Лейквуд все еще здесь, он все еще хочет, он все еще готов бороться за нас. Его присутствие ощущается массивным, доминирующим, как скала, о которую разобьется любая моя беда.

– Ты ведь не просто так назвал меня Скарлетт. Она ведь тоже долгие годы бегала за миражом, не видя правды. Я больше не хочу бегать, я хочу остановиться, – прижимаюсь губами к его щеке, холодной и влажной после снежинок. Запускаю пальцы ему в волосы. Трусь кончиком носа об его. – Я выбираю твою крышу, Эван. Я всегда ее выбирала. Прости меня. Прости за все, что я сделала. Пожалуйста.

– Давно простил.

Его простой и безоговорочный ответ на секунду сбивает меня с толку.

– Так просто? Подозрительно. Старый Лейквуд не упустил бы шанса и вырвал себе как минимум одно желание, – цокаю я, включая легкую игривость. Пора вылезать из этой бездонной драматичной ямы.

– Хочешь исполнить желание? Заманчиво.

– Хочу, чтобы мы исполняли желания друг друга. Поцелуй меня, – требую я.

Ладонь Эвана незамедлительно ложится на мой затылок – не грубым захватом, а едва ощутимым движением. Но в этой почтительной нежности горит такой жар, что от его пальцев по коже разлетаются искры. Наше дыхание смешивается – глубокое и выверенное. Языки сплетаются яростно, а через секунду – щемяще хрупко. Я всем нутром ощущаю свой голод, который утоляется не спеша, смакуя каждый миг.

Мои руки скатываются с его плеч, залезают ему под свитер, гладят живот и поднимаются выше, по ребрам. Губами, языком, руками, каждым микро-действием я хочу показать, что мне всегда будет мало его. Его поцелуев и крохотных вдохов… Каждое прикосновение такое острое, будто посыпанное красным перцем. Хочется содрать с Эвана одежду, извиваться под его телом… хочется…

Не сразу понимаю, как всё прекращается. Сижу и, учащенно дыша, хлопаю глазами, глядя, как Лейквуд облизывается и растягивает губы в понимающей улыбке.

– Хм… – выпав из строя, с трудом возвращаюсь в реальность, в которой мы вроде как исполняем желания. – Твоя очередь.

Улыбка Эвана медленно гаснет, сменяясь выражением глубокой, почти физической усталости, а взгляд становится непроницаемо-задумчивым, будто он смотрит куда-то внутрь себя. Прислушивается.

– Мне хочется повернуть какой-нибудь тумблер, чтобы весь мир замолчал. Чтобы я посидел в тишине хотя бы минуту. Без единой мысли.

От его неожиданной просьбы у меня внутри все переворачивается вверх дном. Я знаю, какая это мука – пытаться заглушить собственную голову, не думать, не винить себя.

– Хочешь, я поверну его для тебя? – невесомо провожу кончиками пальцев по его гладко выбритой щеке.

– Очень.

С трудом отрываюсь от Лейквуда и подхожу к окну. Задергиваю шторы и выключаю свет. Резкие тени исчезают. Их заменяют мягкие, расплывчатые очертания. Я не вижу деталей на книжных корешках или текстуру дерева на столе. Но я вижу его – силуэт Эвана: линию плеча, изгиб шеи, овал лица. Блеск его глаз в полумраке.

Встаю ему за спину и ласково вплетаю пальцы в его пряди, массирую кожу. Лейквуд прикрывает глаза, расслабляется, полностью отдаваясь ощущениям. Его дыхание выравнивается, становится бесшумным. Мне страшно нарушить этот хрупкий покой. Но романтичная шутка, добравшись до