Иллюзия падения - Лия Аструм

мистер Роткис был готов оперативно вызвать целую строительную бригаду. Но я заставляю себя смотреть ему в глаза. И буду это делать до последней буквы сокровенного признания, которое я не смогла сказать на ярмарке, но которое сейчас мне ничто не мешает произнести. Я больше не хочу разговаривать жестами – я буду говорить вслух. Словами через рот.

– Первое время после расставания с Реттом десять лет назад Скарлетт сходила с ума. Все ассоциировалось с ним: небо, земля, вода, воздух. Даже глядя на простой миндаль, она думала о цвете его глаз. Мозг так устроен – он ищет сходства, скучает по недостающему. Я скучала, – выдыхаю и вытаскиваю наружу всю свою боль. – Я безумно скучала, Эван. Игра в любовь-ненависть изматывает. Ведь я не разлюбила тебя, когда узнала о Нике. Я разочаровалась. И каждый день ощущала себя так, словно держу в руке упаковку самого вкусного в мире шоколада, на который у меня аллергия. Говорят, что рано или поздно все заканчивается. И хорошее, и плохое. Но мысли о тебе заканчиваться не хотели. Вся эта месть… Я просто не смогла пережить, что ты счастлив без меня. Счастлив, пока я все еще люблю тебя, – на последнем слове голос срывается.

Прижимаю палец к пульсирующему виску и обреченно смотрю на Лейквуда, чувствую, как по щеке скатывается предательская слеза. Вытираю ее тыльной стороной ладони и делаю глоток воздуха, горький, как полынь.

– Может, если бы Зенон оказался достойным человеком, если бы мы построили семью, возможно, со временем я смогла бы тебя отпустить. Подстроиться под обстоятельства. Но так не произошло, Эван. С каждым годом я становилась все несчастнее, все злее. И эта комбинация чувств вылилась в разрушительный коктейль, когда спустя шесть лет я случайно увидела твою фотографию в журнале, привезенном Лив. В номере писали о твоей расцветающей карьере и сногсшибательной внешности, пророчили безупречное будущее. Я не устояла, нашла тебя в соцсетях и начала следить. Меня распирало от несправедливости. Каждая новая девушка рядом с тобой, каждая твоя улыбка подогревала мои обиды, растило чувство ненависти. Ублюдок Зенон, ты и твоя семья – вы все остались безнаказанными. Я не могла уйти, не попрощавшись. Я задыхалась, понимаешь? Разум отказывался тебя делить и в то же время жаждал уничтожить. Я облизывала тебя глазами и сжигала на костре одновременно. Это чертовски утомительно. Я хотела сама быть на той богической вечеринке, но я не могла. Зен узнал бы, Лаи не позволил. Этот этап стал самым тяжелым. Я рыдала из-за своей безжалостности. Я не знаю… Я неправильно собрана генетически. Я не могу забыть тебя, не могу отпустить и боюсь остаться рядом, – плачу. Горько и отчаянно. Я устала. От себя.

– Иди ко мне, – негромко просит Лейквуд.

Суетливо тру щеки и, поднявшись с кресла, оказываюсь рядом с ним. Опускаюсь на колени между его разведенных ног. Жадно приникаю к его ладони, незамедлительно накрывшей мою щеку.

– Чего именно ты боишься, Рио?

– А ты не понимаешь? – горько усмехаюсь я и, отстранившись, машу рукой, обводя пространство. – Я всё разрушаю. Я попросила избить тебя…

– Я начал ухаживать за тобой из-за ОКР, – глаза в глаза отбивает он.

– Я подстроила твой диагноз.

– Я скрыл правду о смерти твоего брата.

– Я навредила твоей семье.

– Я позволил ему унизить тебя.

– Я сделала тебя преступником.

– Я стал им по собственной воле.

С обессиленной злостью смахиваю новую слезу.

– Это не соревнование, Эван!

– Мы не соревнуемся. Мы делимся… – замолкает и находит слово, простое, будто из детства, – секретами. Перестань выносить себе приговоры, Ариэль! Я ни в чём тебя не виню. Виноват здесь только я, – твердо произносит Лейквуд, и по его лицу пробегает странная мимическая волна. – Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне. Я очень сильно этого хочу.

Он даже не представляет, насколько сильно этого желаю я.

– Не могу вынести, что сделала тебя жестоким…

Не дав договорить, он прикладывает палец к моим губам.

– «Когда иссякают слова, на сцену выходит жестокость». Твои слова, Рио. Я с ними не соглашался. Потому что не был в ситуации, когда и сказать не дадут. Сразу рот зашьют. Фелдман – мразь, и в голове я калечил его десятками способов. Но когда это случилось по-настоящему… Победы нет. Никакого вкуса, ничего. – Эван замолкает, и его взгляд становится твёрдым, как сталь. – Я не жалею. Потому что когда стоит выбор между тобой и кем бы то ни было, выбора нет. Ты – та черта, за которой заканчивается моя жалость, – его голос падает до шепота, пальцы сцепляются в белый костяной замок. – Тебе больше не нужно никому ничего доказывать. Я и так всегда знал, насколько ты смелая и невероятно сильная, Рио. Побудь со мной слабой. Я выслушаю. Приму. Разделю. Сделаю, что угодно. Я помогу! Только не молчи.

И его голос… его слова… Они безжалостно распарывают все мои внутренние баррикады: «я справлюсь сама», «нельзя показывать слабину», «надо быть сильной». И я так устала. Боже, я так смертельно устала держать эту стену. Что, если просто позволить ей рухнуть?

Капитулирую.

Рассказываю всё. Каждую грязную деталь, каждый унизительный штрих. Про сломанную руку Ливи и холод пола под коленями. Про секс с Лаи и те «особые» способы, которыми Зенон ломал не тело, а волю. Про минуты, часы, дни отчаяния, когда я по-настоящему хотела сдаться. Признаюсь: бесчисленное множество рассветов не имело смысла. Признаюсь, что допускала мысль бросить сестру. Просто исчезнуть. А после – готова была придушить себя лишь за то, что эта мысль посмела возникнуть. Про часы в сундуке и позы, в которых стиралось понятие достоинства. Всё. Я рассказываю все, выворачиваясь наизнанку.

Лейквуд будто не дышит, внимая каждому моему слову. Его эмоции меняются со скоростью света: от короткого облегчения, что история, снятая на видео, действительно была единожды, – до отчаяния и еле контролируемой ярости, услышав, что были другие случаи изощрения.

– Рио, я не смогу стереть твои воспоминания. Но я заменю их новыми. Лучшими, – с непреклонной мягкостью обещает Эван.

– Одно заменить ты не сможешь, – качаю головой и, прогнав ком, вставший в горле, наконец решаюсь: – Скорее всего, я не смогу иметь детей.

Лейквуд застывает. Его рука непроизвольно отрывается от подлокотника, сжимается в воздухе и тут же впивается пальцами в ткань кресла.