Унтерменш - Саша Сарагоса

обратную дорогу я пытался понять, насколько реальна угроза старика. Не была ли это какая-то проверка? Вдруг хитрый дьявол блефовал, чтобы посмотреть, на что я готов ради его дочери. Разведка, там и не такие номера проделывают.

Почему-то я засомневался, что старик исполнит угрозу в отношении меня. Берлинка была счастлива, он сам это сказал, и как он собирался объяснить ей нашу внезапно расстроившуюся свадьбу? Что сказала бы Ильзе, узнав, что "помеха нашему счастью" — жестокая прихоть ее отца.

Нет, я был уверен, меня он не тронет и без работы не оставит — для своей дочери ему был нужен зять, крепко стоящий на ногах. Другой вопрос, на что он был готов в отношении Алеси.

Самым простым было бы спрятать Алесю на время в той же Швейцарии или Италии. Она спокойно вынашивала бы ребенка, а я тем временем уладил бы свои семейные дела, не опасаясь скандалов и истерик (случай с Чарли был еще слишком свеж в памяти). Частично тем самым я выполнил бы условие Хольц-Баумерта. Старик стоял одной ногой в могиле, вряд ли бы он стал разыскивать мою "Элен".

Это был хороший вариант, если бы не одно "но".

Я сказал старику, что у Алеси, кроме меня никого нет, и это было совершенной правдой. А кто был кроме нее у меня? Тетки в Нижней Силезии, которых я не видел несколько лет? Пауль и Вольфи, шестилетние крестники?

Де-факто Алеся была близка мне, как жена. Что если бы она не захотела потом вернуться в Германию? По политическим мотивам или личным? Ведь я не раз замечал, как мужчины смотрят на нее. Нет, она занимала в моей жизни слишком много места, чтобы отпустить даже из соображений безопасности.

Словно в подтверждение моих мыслей дома меня ждала очень трогательная встреча. Алеся обняла меня, помогла раздеться и шепнула, что к моему приезду приготовила "сюрприз": бифштекс с горчичным соусом и рисом, бутылку вина и главное — мой любимый "курник", от запаха которого я сходил с ума.

Вечер мы провели вместе. На улице шел снег с дождем, а у камина было тепло и уютно. Я лежал у Алеси на коленях, она гладила меня по волосам и читала какую-то толстую книжку. Мне было хорошо и спокойно. Веки тяжелели, голос Алеси убаюкивал, как журчание ручья, и я задремал. Мне даже начал сниться какой-то сон...

—...Тело великого поэта покоится под той же липою, под которой похоронена Мета... Харди, а что это за имя — Мета?

— Что?.. — спросонья я не понял, что от меня хотят. — Мета... Это Маргарита.

— А ты видел эту липу?

— Какую?

— Которую посадил Клопшток на могиле Меты. Ты как-то говорил, что не раз бывал в Гамбурге.

— А-а-а... Нет, не видел.

— Харди, как думаешь, почему он женился второй раз? — снова спросила Алеся. — Он любил свою Мету, так долго ее добивался. Она исцелила его сердце после отказа этой богатой Фанни. Они поженились, она умирает при родах, и он тридцать три года живет один, занимается немецким языком, изучает историю и литературу, а в шестьдесят шесть вдруг женится! Зачем?

— Наверное, кончились деньги.

— Вряд ли. Он был знаменит и богат. Здесь написано, что он женился на племяннице Меты и как бы через нее с ней самой соединился... Нет. Я согласна с Гете, он ее предал. Предал свою любовь. После всех од и стихов, после поэм, где он описывал свою любовь и муки, как он мог это сделать?

— Милая, книжки — одно, а жизнь — это другое. Тем более поэты. Они же все чокнутые... Не удивлюсь, если он одной рукой писал о страданиях, а другой уплетал тефтели.

— Нет. Так нельзя жить. Особенно поэту. Все должно быть по-настоящему. Любить — так любить, жить — так жить, умирать — так умирать.

— Ты принимаешь все близко к сердцу. Успокойся. Это было давно, — ответил я. Хотел, чтобы Алеся продолжила читать, а я еще немного вздремнул. — К тому времени этой Мете стало плевать, на ком он женился. За тридцать три года она протухла в гробу. И потом, что плохого в том, что он стал счастливым в конце своей жизни, после тридцати лет одиночества?

— Плохого ничего, — ответила Алеся задумчиво, — но как-то некрасиво... А как же преданность, верность, самоотречение и другие высокие идеалы? Мещанство какое-то. Филистерство. Нет, конечно, есть в жизни вещи важнее любви, я не спорю. Но это точно не удобство или деньги.

— Каждый решает это для себя сам. Послушай, давай оставим этот разговор, и в следующий раз возьми что-нибудь повеселее...

Я зевнул так, что хрустнула челюсть. С дороги я устал и хотел лечь раньше, так как завтра предстоял рабочий день. Я попросил Алесю приготовить мне постель и согреть молока перед сном.

* * *

Совещание состоялось в понедельник в десять утра, как обычно, в кабинете Мозера.

— Что с сигналами? — спросил Мозер.

— За последние три дня эфир забит, — ответил Гюнтер Шельцке, технический специалист. — Слабые сигналы практически не разобрать. Как на стадионе пытаться услышать чей-то шепот.

— Генераторы помех?

— Не исключено. Но возможны, промышленные помехи, любопытные радиолюбители. Да все, что угодно.

— Тешнер, Гелль? Есть новости?

— Пока что наблюдение ничего не дало, — доложил Тешнер. — Никаких зацепок, ничего подозрительного.

— Анализ запеленгованных радиопередач говорит о том, что действовал, ну если не профессионал, то человек явно сведущий в радиотехнике, — сказал Шельцке. — Работают явно с маломощным передатчиком, кратковременными сеансами. Наши пеленгаторные группы не успевают отследить точное место, потому что сигнал обрывается.

Мозер поморщился лоб, постучал пером по столу, задумчиво поднял бровь и сказал:

— Значит так. Потрясите еще раз осведомителей в этом районе. Цепляйтесь за любую мелочь. Может кто-то покупал батарейки, или интересовался радио? Ищите прежде всего тех, кто имеет легальный доступ к радиооборудованию и технические навыки. Шельцке отслеживает эфир. Шефферлинг — допросы и доклад лично мне. Всем все ясно? Все свободны.

* * *

Вернувшись домой, я первым делом поднялся на чердак, чтобы найти свои старые учебники — подумал, что будет не лишним освежить свои знания по военной связи. В военном училище мне не особенно нравился этот предмет и, помню, с Фрицем и Хельмутом, мы прокутили всю ночь, когда я его кое-как сдал. Была в этом какая-то ирония, что спустя годы мне по службе понадобился именно этот курс.

Я перевернул весь чердак. В одной связке лежала военная топография, история военного искусства, баллистика, карты, даже мои конспекты, — всё, кроме нужного.

В этот момент на