Корона Олимпа - Кейт Ашер

— Как мило, — протянула она, и её медовый голос был пропитан ядом. — Полагаю, даже самые низшие существа способны обучиться салонным фокусам, если у них достаточно... — Она запнулась, поджав розовые губы. —...мотивации.

Сидящий рядом со мной Арос напрягся; жар, исходящий от его кожи, усилился пятикратно. Только что он тихо и приятно тлел, но теперь превратился в бушующее инферно. Прежде чем он успел ответить так, как подобает богу насилия, я оскалила зубы в подобии улыбки.

Гера меня на слабо не возьмет.

— И всё же, вы очарованы. — Я позволила проскользнуть в улыбку капле злобы. Острой и опасной, как кинжал между ребер. Подняв кубок в издевательском салюте, я отвернулась к на удивление развеселившемуся Аросу.

Гера поднялась, прищурив глаза.

— Ты... — начала она.

— Ну же, матушка.

Глубокий, насыщенный голос оборвал её тираду, не дав ей начаться; в нем чувствовались мощь и власть. Напряжение было окончательно разбито тяжелыми шагами по мраморным плитам. Шагами последнего оставшегося повелителя штормов.

Келис — сын Зевса и Геры — наконец-то прибыл.

— Разве это не банкет? — спросил он, обводя взглядом комнату и вызывая любого на спор. — Тогда давайте есть. Испытания и так станут достаточной битвой.

Арес ухмыльнулся при одном упоминании слова «битва». Мы с Хароном обменялись понимающими взглядами. Неужели маленький принц не в курсе? Когда замешаны боги, битвой становится абсолютно всё.

Келис решительно зашагал к последнему свободному месту — прямо напротив меня. Он сел с уверенностью человека, которому принадлежит каждый дюйм этого пространства. Его глаза встретились с моими на мгновение, скользнули дальше и тут же вернулись обратно. Они расширились почти незаметно, белые брови чуть приподнялись. Будто он только что осознал, с кем решил разделить стол.

— Ну надо же. Посмотрите, кого притащила кошка, — протянул Арос. — Решили сегодня прийти с модным опозданием?

— Арос. Разве ты не знал, что боги никогда не опаздывают? — ответил Келис. — Это все остальные приходят слишком рано.

Я тихо хмыкнула.

Пауза. Затем оба бога улыбнулись и пожали друг другу руки через стол.

— Интересно, кто тебя этому научил, — рассмеялся Арос.

— Вероятно, тот же бог, который вечно везде опаздывает. — Келис фыркнул. — Хотя, видимо, недостаточно, чтобы не занять самое... захватывающее место сегодня вечером.

— Жаль, что ты был слишком занят, художественно взбивая эту швабру на голове и надувая грудь перед зеркалом, чтобы успеть занять место рядом с этой зеленоглазой красавицей, — самодовольно бросил Арос.

Харон фыркнул, а я подавила смешок.

— Слышал, ты теперь Первородный, — заметил Арос, и мои брови взлетели вверх. Он был прав.

— Так случается, когда твоего отца убивают, — ответил Келис. Его взгляд метнулся ко мне и снова ушел в сторону. — А ты его законный наследник.

Да. Полагаю, так и есть.

— Значит ли это...

— Да, — подтвердил Келис. — Если твой отец когда-нибудь умрет, ты станешь Первородным войны и насилия.

Арос ответил лишь хищной ухмылкой.

Я наблюдала за их перепалкой с любопытством. Эта парочка была зеркальным отражением нас с Хароном. Видеть их такими искренними было... странно приятно. Крохотная часть моего заледеневшего сердца оттаяла. Может, олимпийские боги не все сплошь жестокие, черствые и кровожадные твари. Может, они тоже умеют подкалывать друг друга, смеяться и искренне дружить. Осознание того, что не все они психопаты, немного помогало.

Я взглянула на Геру — та сжимала предплечье Ареса и кокетливо улыбалась чему-то, что он сказал. В их общении чувствовалось что-то неправильное. Она совсем не вела себя как скорбящая вдова. Хотя, с другой стороны, горе заставляет людей вести себя непредсказуемо.

Когда умерла моя мать, отец перестал быть собой. Он редко улыбался, почти не ел и вообще редко проявлял хоть какие-то эмоции. Он старался ради меня, но это всегда выглядело фальшиво. Натянуто. Я знала, что слишком сильно на неё похожа, и это было заметно по тому, как он смотрел на меня — с болью в глазах и застывшим на лице сожалением.

Мать Харона рассказывала мне истории о том, как безумно влюблены были мои родители. Ничто не могло их разлучить — ни время, ни долг, ни даже смерть, клялись они. Она говорила, как они танцевали в своем дворе без всякой музыки; как отец тихо улыбался, наблюдая, за тем, как мама составляет невероятно яркие букеты, купаясь в её разноцветной радости.

Персефоне стоило лишь ступить в Подземный мир — и она сразу попала в самое сердце Аида. Но когда она умерла когда отец того мужчины, что сидит сейчас напротив меня, убил её — всё изменилось. Цветы завяли, оставив после себя лишь самые ядовитые сорняки. Залы остыли. Остыл и мой отец.

И вот теперь, всего в паре шагов от меня, сидит, улыбаясь, сын того самого бога, который уничтожил мой мир.

Я не должна забывать, кто он такой и на что он тоже может быть способен. Он может шутить, смеяться и сиять своей лучезарной улыбкой сколько угодно... но я ни за что на свете не позволю себе ей поверить. Я не могу доверять ему. Я не могу доверять никому из них. Я должна сама завоевать корону. Моя судьба уже соткана, и она требует моего вознесения, чтобы спасти миры.

Я твердо намерена ничего не запороть.

ГЛАВА 6

Нисса

Я не ошиблась: пока я предпочла остаться в одиночестве, мои противники провели вечер, обзаводясь союзниками.

Теперь они кучковались небольшими группами, переглядываясь и обмениваясь тихим шепотом. Гера стояла с Аресом, Арос терся подле Келиса, Архимед и Аполлон прикрывали фланги Артемиды и Дианы. Посейдон и Леандр о чем-то заговорщицки шептались с Гермесом и его сыном; в самом центре замерли Гестия, Афина и Афродита.

Мы вразнобой толпились в сердце Парфенона. В зале снова царила безупречная чистота: ни следа от вчерашнего пира, ни капли вина, ни крошки еды — ничто не напоминало о том, что мы здесь были.

Стоило мне отойти в сторону, как на плечи легла привычная тяжесть одиночества. Харон — ни чемпион, ни первородный — остался в Подземном мире присматривать за царством.

Олимпийцы явно пришли к соглашению: сейчас их сила в единстве. Я же была чужачкой. Угрозой.

Разница между нами никогда не казалась столь разительной. Я — темная и опасная. Они — золотые и обожаемые. Они боялись меня так же сильно, как собственной смерти, а может, и больше. Впрочем, неважно. Ничто не имело значения, кроме короны и того, какой версии пророчества суждено сбыться.

Доверие было роскошью, которую я не