Теория пламени - С. Ф. Э. Блэк

Лицо матери покраснело, в голосе зазвучала злость. Её руки сжали мягкий шарф на коленях.

— Тебя ограбили? — спросила она.

Когда я покачала головой, она резко добавила:

— Тебя арестовали?

— Нет, мама, — ответила я, и моё воодушевление тут же угасло.

У неё было только два состояния: пустота и ярость, и я никогда не знала, с каким из них столкнусь.

— Ты принимала наркотики? Полгорода принимает наркотики в дни гонок.

Я повернулась к ней так, как, наверное, поворачиваются к расстрельной команде.

— Нет.

Я решила дать ей договорить, прежде чем пытаться объяснить свой день.

Мама фыркнула, её глаза внимательно осматривали меня, выискивая хоть намёк на проступок, выбившуюся прядь. Её взгляд остановился, когда она заметила тёмное пятно на моей юбке, полученное в логове Ковингтонов.

— На тебя напали.

Она произнесла это так же буднично, как если бы говорила о погоде или о том, что дракон Ковингтона выиграл гонку. Эви подняла взгляд, её глаза широко раскрылись.

— Нет, — сказала я, стараясь сохранить ровный тон. — Я выведу пятно, не волнуйся.

Жёсткий взгляд матери держал меня крепче любых цепей.

— Если бы ты держалась своего места, Ари, кто-нибудь, возможно, захотел бы на тебе жениться, и мне не пришлось бы проводить половину дней в страхе, что тебя найдут где-нибудь в канаве.

Тихое ш-ш-ш пальца Эви, скользящего по строке в книге, оборвалось, и остался лишь звук моего тяжёлого дыхания.

Мама встала, отойдя от груды пряжи на столе.

— Ты слишком много говоришь, и в тебе нет ни капли грации, но кто-нибудь всё равно захочет тебя.

Её лёгкая улыбка ясно показывала, что она считает это комплиментом. Я не ответила ей улыбкой, пока она суетливо подошла ближе, разглядывая мои волосы, всё ещё аккуратно уложенные на голове.

— Когда ты научилась так укладывать волосы?

— Вообще-то я сегодня была на гонке.

— Конечно, была.

Мама усмехнулась. Когда я промолчала, её лицо потемнело.

— Ты никогда не говоришь правду. Всё эти выдумки. Они тебя погубят, Ари. Запомни мои слова: жизнь в собственных фантазиях не изменит настоящую. Мечты погубили твоего отца и уже губят твоего брата.

Её слова выбили из меня воздух.

Мечты — это то, что удерживало меня на плаву по ночам, когда я слышала выстрелы на улицах, где сталкивались банды. Или крики женщин, оказавшихся снаружи слишком поздно. Или когда меня преследовало единственное воспоминание об отце: как он, вернувшись домой пьяным, споткнулся и так сильно ударился о пол, что потерял сознание, и мы подумали, что он умер. На следующий день он ушёл, и мы больше никогда его не видели.

Мечты были тем, что скрепляло осколки моего сердца.

Пока мать говорила, я направилась к кухонному уголку, где все миски и кастрюли стояли такими же чистыми, какими я оставила их утром, уходя на работу в имение Ковингтонов. Хлеба, правда, уже не было. Я вздохнула и потянулась к кастрюле, висевшей на крючке. Моё воодушевление по поводу предложения лорда Фэйрфакса утекало, как дождевая вода в сточную канаву.

— Аривель, что ты делаешь? — мама поднялась со своего места.

— Готовлю.

— Ты всё сожжёшь. Дай, я сама.

Она заковыляла ко мне, её больное колено явно давало о себе знать.

Кастрюля звякнула чуть громче, чем нужно, когда я поставила её на чугунную плиту.

— Ты хочешь, чтобы я занималась «женскими делами», но при этом не доверяешь мне даже вскипятить воду. Сегодня я удерживала дракона, пока ему обрабатывали рану, мама. Я обслужила сотню пьяных идиотов у Мим.

Мой голос стал громким, руки двигались резко. Глаза мамы расширились, но я не остановилась.

— И я буду делать это снова и снова, сколько потребуется, чтобы мы могли есть. Чтобы мы могли спать внутри, а не там, снаружи, даже если моя работа не входит в твой список «приличных» для женщин. Продажа вязаных шарфов на углу не даёт стабильного дохода, мама.

Я резко указала на окно.

— Особенно летом.

На мгновение в комнате повисла тишина.

Затем мягко:

— У меня сегодня сильнее болела голова, — начала мама, словно я вообще ничего не сказала. — С этим шумом снаружи и с переживаниями, где ты пропала. Вдруг тебя тоже утащили эти банды.

Она провела рукой по глазу, хотя я сомневалась, что там была настоящая слеза. Скорее пылинка.

— Ты же знаешь, как на меня действует тревога. Я даже вязать не могу, когда боль становится слишком сильной.

Я на мгновение уставилась на неё, не понимая, как человек может быть настолько противоречивым и не замечать этого. Когда она сняла кастрюлю с плиты, я позволила ей, не зная, что ещё сказать. Как только мама вышла в коридор, чтобы набрать воды, Эви на цыпочках подошла ко мне, её глаза были полны невысказанных вопросов. Я обняла её, но у меня уже не было сил рассказывать о сегодняшнем дне. Смена у Мим затянулась из-за празднования после гонки, и я оказалась гораздо более уставшей, чем думала.

И внезапно волнение от мысли, что я могу установить связь с драконом, потускнело, когда я подумала о том, что придётся оставить Эви на целый учебный год.

Я тяжело прошла к единственной кровати, которую мы делили с Эви, и начала расшнуровывать ботинки. Мой взгляд упал на стопку старых книг у кровати, страницы которых всё ещё были потемневшими и растрескавшимися после пожара много лет назад. Я перечитывала их бесчисленное количество раз, а Эви только сейчас постепенно их осваивала.

Я повернулась к ней.

— Ты дошла до того места, где вылупилось драконье яйцо? — спросила я, задвигая ботинки под кровать.

Она пожала плечами.

— Это не так интересно, как ты говорила. Это просто история. Я хочу романтики.

Я покачала головой, опускаясь на подушку.

— Ты ещё слишком маленькая для романтики, Эви.

— Мне четырнадцать! — возразила она, устраиваясь рядом, скрестив ноги.

Я улыбнулась, но веки были такими тяжёлыми, что к тому моменту, как мама вернулась с полной кастрюлей, я уже почти заснула. Я едва слышала её язвительные замечания о моей неблагодарности, погружаясь в сон.

На следующее утро я выскользнула из квартиры, как можно тише спустилась по шатким ступеням, насколько это позволял скрипучий пол, и направилась по почти пустым улицам к окраине города. Камень, сковывающий нижний Трестон, навевал на улицы не по сезону холод, и они больше напоминали катакомбы, чем проспекты. Хотя я выросла здесь, чаще ходила под мостами, чем по ним, я всё равно чувствовала себя крысой, бегущей по канализации. Но было одно место,