Коронуй меня замертво - Лив Зандер

— Я понимаю, — говорю я, но под ее взглядом вынуждена добавить: — Совершенно.

Она удовлетворенно хмыкает и наклоняется ближе.

— Простому люду ни к чему знать природу королевских недугов. Чернь только и умеет, что сочинять песни да молитвы, вмешиваясь в то, что им не под силу исправить.

Она открывает дверь и жестом приглашает меня войти.

Покои за дверью совсем не кажутся величественными.

Ни капли.

Длинный зал, разделенный на тесные закутки ширмами и панелями. Окна завешены слоями ткани, которая когда-то претендовала на белизну, но сдалась. Пахнет так, будто труп дважды разогрели на солнце. Короткие и широкие свечи расставлены кучками: их дым стелется низко и затухает прежде, чем успевает превратиться в копоть.

И он.

Сначала я вижу лишь силуэт. Мужчина на низкой кушетке за двумя ширмами — резной деревянной и марлевой. Зачем? Он не может болеть гнилью. Не король. Не с этой короной.

Мисс Хэмпшир проходит вперед и кланяется, не в пол, а лишь головой.

— Ваше Величество. Прибыла новая сиделка.

Он шевелится.

Голос звучит глухо, хрипло, будто старые жернова на мельнице.

— Прочь ее.

В его словах нет жестокости, только безмерная усталость.

— Ваше Величество, — мисс Хэмпшир откашливается и добавляет мягче: — она проделала долгий путь. И у нее лучшие рекомендации.

— Я приму ее, — спустя время отзывается он. — А потом прочь.

Мисс Хэмпшир, не оборачиваясь, делает мне знак рукой.

Я выхожу вперед.

От марли несет гноем, а узор из тюльпанов расплывается перед глазами, когда я подхожу почти вплотную. Я останавливаюсь там, где велит край ширмы, и склоняю голову.

— Ваше Величество, — мой голос звучит ровно и низко. Никакой приторности. Я репетировала это все утро.

Между нами повисает тишина, а потом он говорит:

— Посмотри на меня.

Я поднимаю глаза…

…и сердце уходит в пятки.

Я видела гниль. Видела людей, захлебывающихся собственными легкими, съеденных изнутри женщин, мальчишек, чьи лица наполовину истлели, обнажив кости в жутком подобии улыбки.

Но я никогда не видела такого. Не у живого человека.

Вздрогнув, я подавляю рвотный позыв.

Лицо короля — это карта битв, в которых нет победителей. Целые провинции его плоти сшиты в границы, а затем разорваны вновь. Корона сидит на голове тусклым обручем, и там, где металл касается кожи, плоть кажется неестественно розовой и нежной, будто она вечно пытается затянуться вокруг золота, но каждый раз умирает заново. Светлые волосы растут клочьями, обрываясь там, где начинаются корки нагноившихся ран. Его подстригли коротко, и не ради моды, а из милосердия. Когда-то синие глаза едва видны за пленкой слизи.

К горлу подступает жгучая желчь. Да, я видела гниль.

Но мне никогда не предлагали ее соблазнить!

Король приподнимает руку, стараясь не тревожить больное плечо, костяшки его пальцев вздулись, два ногтя почернели.

— Ближе.

Меня тошнит. Больше всего на свете я хочу придушить Вейла за то, что заманил меня в объятия трупа. Этот человек одарит меня личинками при первом же поцелуе!

На миг вспыхивает бешеное желание развернуться и бежать. Но я вжимаю пятки в пол и восстанавливаю дыхание так, как учил этот мерзавец. Если правильно подать, Дарон умрет со смеху над этой историей.

А я твердо намерена ему ее рассказать.

— Ближе, — повторяет король. Я делаю шаг, удерживая на лице то самое выражение, которому учила мама: так смотрят на гостей с дурными вестями, когда им нужна стена, на которую можно опереться. Он беспристрастно, расчетливо изучает меня блеклым взглядом. — Имя?

— Элара.

— Зачем ты здесь?

Это не просто вопрос, и мы оба это понимаем. Что дальше? Может, он подозревает своего помощника и ждет, когда я сдамся? Или не подозревает, а просто стирает всех в порошок, пока его не оставят гнить в одиночестве?

— Потому что мисс Хэмпшир обещала мне горячую еду, крышу над головой и монету, — я вдыхаю его зловоние, даже не поморщившись, и иду к столу с кувшином. — И потому что ваш голос звучит так, будто вы жуете щебень.

Я наливаю воду. Ставлю графин с беспардонным стуком. Оборачиваюсь и протягиваю ему кубок.

— Нет, — слово падает резко, как монета на камень. — Уходи.

— Сразу после того, как выпьете это, — я протягиваю руку к кушетке, не отводя взгляда от его пораженных гнилью глаз. — И это только начало. Корки на вашей голове… их нужно размочить, чтобы очистить раны.

— Я не нуждаюсь в уходе. — Его спокойные, как перед бурей, глаза косятся на кубок и возвращаются ко мне. — Ты пришла напрасно.

— Мне обещали миску еды, постель и деньги за ваше здоровье, — говорю я голосом могильщика, который привезла с собой из дома. — Если вы испустите дух, виноватой сделают меня. Так что извольте выздоравливать, и делайте это как положено.

Он издает короткий звук — скорее удивление, чем смех.

— А ты остра на язык, девчонка из канавы.

— А вы не дурак выпить, — я снова подвигаю кубок, наклоняясь совсем близко к сыпи на его шее, которая уходит под источающую жар марлю. — Если вам нужны сладкие речи, не стоило пугать тех, кто был до меня. От меня вы услышите только горькую правду.

— Правду, — он поднимает руку, но не за кубком, а к повязке на ключице. — Если ты так настаиваешь на правде, испей ее до дна.

Он не рвет рубаху, а расстегивает пуговицы. Снимает марлю с осторожностью человека, складывающего знамя. Ткань поддается. Блестит влага. Рана под ней зияет сырым мясом, усыпанным воспаленными гнойниками.

Это проверка.

Он ждет, что я вздрогну, отведу взгляд или попячусь к двери. Он стал знатоком чужого отвращения, и я для него — лишь очередная величина.

Я просто киваю.

— Займусь этим сразу после воды.

Он берет тонкий стальной ланцет с низкого стола и прижимает острие к самому вздутому белому гнойнику. Он смотрит мне в глаза, надавливая. Кожа рвется. Проступает желто-белая капля с розовой прожилкой. Она наливается, тяжелеет и лопается, извергая поток гноя, кишащий личинками. Он ловко ловит их ладонью. Собирает. И бросает в кубок.

— Я сказал… — он не мигает. — Вон!

Движение руки резкое, без предупреждения.

Удар наотмашь по краю кубка.

Вода взмывает в воздух, розовея на лету от примеси гноя. Кубок бьет меня по пальцам. Теплая, кислая, с железным привкусом влага заливает мне лицо и попадает в открытый рот. Личинка влетает в горло, как комок риса.

Всхлип отвращения вырывается помимо воли, я захлебываюсь кашлем. Руки глупо хлопают по лицу; одна личинка прилипла к нижней губе, другая заползает в ноздрю.

Прежде чем я успеваю приказать ногам стоять, они сами