Коронуй меня замертво - Лив Зандер

— Ты знаешь, откуда это взялось? — спрашиваю я. — Идея разрушить проклятие?

— Полагаю, это был лихорадочный бред. — Взгляд Вейла в полумраке невозможно прочесть. — Он не говорит, а я не нашел ни записей, ни свидетелей чего-либо, что указывало бы на иное.

— Что ж, отличный список качеств для любовника. Судя по описанию, король так же приятен и общителен, как дикобраз, которым решили подтереться после гороховой похлебки. И ты хочешь, чтобы я его соблазнила? Привязала к своей душе? С моими длинными тусклыми волосами? С самыми заурядными карими глазами? При том, что я понятия не имею о тех немногих женских чарах, которыми обладаю. — Для убедительности я вытягиваю руки перед собой. — Я дочь могильщика.

Он изучает мои мозолистые, привыкшие к труду ладони, и берет одну из них. Поворачивает ее, находя большим пальцем центр, будто собирается вложить туда монету. Вместо этого он описывает там маленькие круги, так нежно, что к моей шее приливает жар, а я изо всех сил хочу притвориться, что тот лишь от гнева.

— Никогда не тянись к нему первой, ты позволишь ему потянуться самому. Если он отступает, ты остаешься на месте, не преследуешь, — он придвигается ближе, наши колени снова соприкасаются. — В этом и заключается соблазн.

— А слова, — я отдергиваю руку, потому что, если он продолжит ее ласкать, в карете кончится воздух от того, как часто я дышу. — Что мне говорить?

— Ничего слащавого, — говорит Вейл. — Он услышит в этом насмешку. Ничего жестокого, он и так большую часть времени жесток к себе, — он наклоняет голову, изучая мой рот, словно мастер, измеряющий шов. — Пусть он услышит, что он хороший.

— Хороший, — повторяю я. — В смысле… «вы так хорошо справляетесь, Ваше Величество»?

— В том смысле, что ты его не боишься, — уточняет он, и слова тяжело и уверенно повисают между нами.

Карета влетает в колдобину, которая могла бы стать могилой, и я валюсь вперед. Вейл ловит меня за талию, придерживая одной рукой за поясницу, а другой подхватывая за руку. Занавески хлопают по окнам и затихают. Его дыхание совсем рядом.

— Видишь? — шепчет он. — Позволь человеку потянуться. И он это сделает.

— Я тебя ненавижу, — говорю я, лишь бы выплеснуть этот проклятый жар, застрявший под воротником.

— Отлично, — Вейл усаживает меня обратно, но на этот раз садится подальше. — Ненависть — это четкая линия. Любовь — сплошные пятна.

— О, в пятнах я разбираюсь. — от небрежного тона ко мне возвращаются остатки смелости, которая сейчас так необходима. — Похоже, ты все продумал.

— На самом деле нет. — Вытянув длинные ноги настолько, насколько позволяет салон, а позволяет тот немного, он закидывает одну на другую. — Как я уже сказал, любовь — штука хлопотная. Во многом придется импровизировать, когда мы приблизимся к цели.

Мы продолжаем грохотать по дороге. Наступает полдень. Проходит. Кучер один раз останавливается напоить лошадей. Вейл остается внутри с задернутыми шторами и протягивает мне горбушку хлеба и кусок твердого сыра из маленького полотняного мешочка, будто я на пикнике, а не еду навстречу собственной смерти.

Если у меня получится.

А у меня должно получиться. И быстро.

— Не забудь про монеты для моей матери, — говорю я, пережевывая пищу, о которую кто-то другой сломал бы зубы. — И про хлеб.

— Даю слово, — отвечает он. — Кто-нибудь постучит к ней и передаст. Могут сказать, что тебе нравится во дворце, если ей нужно, чтобы история была красивой.

— Ей не нужна красота, — отвечаю я, и старая боль, по размеру с ладонь Дарона, вновь напоминает о себе. — Ей нужна еда.

— Она у нее будет, — говорит он, и, несмотря на обычную многословность, эту фразу он не превращает в загадку.

К тому времени, когда свет за шторами становится угрюмым, мои кости уже наизусть выучили каждую колдобину на этой дороге. Карета замедляется, потом еще сильнее, пока не переходит на осторожный темп, словно человек, старающийся не разбудить собаку.

— Смотри, — Вейл двумя пальцами отодвигает занавеску, ровно настолько, чтобы впустить внутрь полоску раннего вечера.

Уродливый и болезненный на вид, совсем не такой, каким я видела его из дома, дворец вырастает из холма. Крыши из осыпающегося сланца цвета мокрых воронов, окна взирают на мир сквозь паутину и трещины. Никаких знамен. Камень вокруг служебного входа покрыт черной сыпью там, где когда-то плевались дымом факелы. В воздухе пахнет уксусом, салом и застоявшейся водой.

— Вблизи он совсем не радует глаз. — Неожиданно, хотя в этом есть смысл. Нет денег — нет налогов. — Грустно.

— Он именно такой, какой есть, и не лучше, — говорит Вейл, когда мы останавливаемся у низких ворот. Двое мальчишек с фонарями стоят плечом к плечу, оба худые, как колышки в заборе. Карета замирает. — Лишь немногим душам во дворце известно о силе, которой обладает Корона. Еще меньше тех, кто знает ее цену. С королем притворяйся, что ты из последних, иначе он может что-то заподозрить.

— Логично.

— Ты не будешь говорить обо мне. Ни с кем.

Я хмурюсь.

— Почему?

— Чем меньше вещей нас связывает, тем безопаснее, — отвечает он. — Я действую в тени. Если бы королевство узнало, что не король поддерживает в них жизнь, пусть даже едва-едва, он стал бы тем, в чем его и так подозревает каждый голодающий.

— Некомпетентным? Тем, кого пора свергнуть?

Уголок его рта дергается.

— Наш король следит за тем, чтобы я не получал признания, потому что признание перерастает в преданность, а преданность — во власть. Но не заблуждайся, он терпит мою работу лишь до тех пор, пока я остаюсь невидимым.

— А если мне нужно будет тебя найти?

— Я сам тебя найду, — его брови приподнимаются. — Ты поняла?

Это не вопрос о понимании. Это требование молчаливой покорности.

— Я простая, — говорю я, — но не тупая.

Кучер с кряхтением слезает и стучит по дверце рукояткой хлыста. За ним, там, где дворцовый камень встречается с грубым дубом, открывается дверь для слуг. Оттуда выходит, как я полагаю, главная управляющая.

Я ожидала накрахмаленного льна, чистых туфель. Хотя бы видимости порядка.

Вместо этого я вижу женщину, которая так часто крахмалила одно и то же черное платье, что оно пошло белыми трещинами по швам. Кожа на ее виске блестит от влаги, название которой я боюсь произносить, а чепец грязно-серого цвета.

Как и те немногие пальцы, что у нее остались.

Внезапная волна дурноты накатывает на меня, топя храбрость в нарастающем ужасе. Они бы никогда не наняли