Халазия, или на Земле тоже можно жить - Tommy Glub

class="p1">Кое-как мне удаётся снова перебраться. Он крепко захватывает мои ноги и перекидывает ремень впереди, чтобы я точно не соскользнула. Ремень натянут плотно, но не так, чтобы больно. Я обхватываю его руками, чувствуя, как мышцы под моей ладонью напрягаются с каждым движением. Щекой снова прижимаюсь к его плечу, тёплому и надёжному.

— Потерпи, — говорит он, не оборачиваясь. — Ещё немного, и сможешь отдохнуть.

— Я очень хочу кушать… — шепчу я, чувствуя, как слабость от голода только усиливается. — Вы сможете меня покормить?

— Да, малышка, — отвечает он с лёгкой усмешкой, но в голосе сквозит уверенность. — Ты будешь в восторге от наших блюд. Северные — единственные, кто умеет ловить рыбу и обменивать её на другие ресурсы. А уж готовить рыбу лучше никто не умеет.

— Правда? — я цепляюсь за эти слова, будто за обещание.

— И знаешь, малышка, почему тебе повезло?

— Почему?

— Потому что ты попала именно к Северным, — его голос звучит твёрдо, почти гордо.

— Как я понимаю, есть Южные, Восточные и Западные… — произношу я осторожно, опасаясь спросить лишнего.

— Правильно понимаешь, — кивает он, но его тон вдруг становится серьёзнее. — Но лучше больше тебе не знать.

Последняя фраза повисает в воздухе, оставляя в моей груди странное чувство тревоги. Я крепче стискиваю его плечи, молча прижимаясь ближе.

— Боитесь, что во мне чип? — слабо смеюсь, хотя голос дрожит. Пальцы рук я уже не чувствую, будто их обхватил ледяной капкан. Холод вползает под кожу, отнимая остатки тепла.

— В тебе его нет. Потому что, во-первых… — мужчина делает несколько уверенных широких прыжков вниз по скале. Он почти летит, и видно, что для него это не в первый раз. Даже дышит ровно, спокойно, словно прыжки с двух- или трёхметровых высот — обычное дело.

— Во-первых? — переспрашиваю, пытаясь не отвлекаться на острую боль в ступнях.

— Тебя бы засёк дрон, — бросает он через плечо, догоняя брата. Теперь нет сомнений — они действительно братья. Даже двигаются похоже, с одинаковой уверенностью и я бы даже сказала, грациозностью. — А во-вторых… — он снова прыгает, чуть пригибаясь, чтобы смягчить приземление.

Я слышу его дыхание — ровное, размеренное. Он знает каждый камень и каждую трещину на этих скалах.

— Мы тебя проверили, пока ты спала, — продолжает он, когда оказывается на новом уступе. — Если бы в тебе был чип, ты бы не чувствовала боли.

Он останавливается на мгновение, позволяя брату подать ему руку, чтобы подтянуться. Затем снова бросает на меня взгляд, серьёзный и пронзительный:

— Именно это и делает “Халазия”. Она заставляет людей до последнего вздоха сражаться за неё и её доброе имя. Без боли и подавляя эмоции.

— Вы так много знаете о ней… — произношу я, стараясь не отвести взгляда. — Вы там были?

— Не нужно быть на орбитальных станциях, чтобы знать, кто именно сотворил геноцид на Земле, — отвечает резко и хмурит брови.

Он поправляет ремень, удерживающий мои ноги, и двигается дальше.

— Держись, обезьянка. Не то все трое окочуримся прежде, чем доберёмся домой, — добавляет он.

Со стороны моря дует сильный ветер. Холод с каждой секундой становится невыносимее. Ног я уже не чувствую — то ли из-за обезболивающего, которое мне дали, то ли от пронизывающего мороза. Но всё тело неприятно ломит, мышцы сжимаются.

Ветер так силён, что дыхание становится рваным, а каждое движение мужчины даётся с трудом. В какой-то момент я не выдерживаю и, перекрикивая его шум, кричу землянину прямо в ухо:

— Почему вы живёте в таких условиях? Почему бы не выбрать местечко поприятнее? Где не нужно заниматься скалолазанием и добывать кучу рыбы, чтобы выжить?!

Мужчина не отвечает сразу. Он тяжело вздыхает, с явным раздражением поправляя ремни, на которых висят его инструменты. Шум металла смешивается с порывами ветра.

— Потому что мы привыкли, — добавляет он спустя паузу, его голос звучит приглушённо от ветра. — Здесь — наш дом. И он защищает нас лучше, чем любое “удобное местечко”, как ты говоришь. А рыба — наш ресурс, который мы обмениваем с другими поселениями. Это жизнь. Человек обычно хорош в чём-то одном.

Я осторожно перехватываюсь, крепче обхватывая его шею, чтобы не соскользнуть. И тут слышу, как он хрипит, будто пытается втянуть воздух.

— Аккуратнее, задушишь, — ворчит он, повернув голову в мою сторону, но не останавливаясь. Кажется, я опять переборщила с силой. — Полегче, обезьянка!

Он недовольно оборачивается, на сколько может, и снова спрыгивает. На этот раз высота почти с двое таких вот, как этот старший и потому младший из братьев его страхует. Он действительно покачнулся и пару секунд ловил равновесие, пока я пару секунд ловила приступы паники. Мы так долго прыгаем, а всё равно ещё высоко. Но хорошо, что дальше виднеется тропинка вниз. Да, едва заметная и неширокая, но хоть прыгать не нужно будет. Каждый прыжок я думаю, что мы сейчас свалимся в море и всё, моё путешествие будет закончено.

— Прости! Очень высоко! Я не думала, что Земля настолько большая. Я думала она меньше и тут нет таких вот высот…

— Это ещё не высоко, — комментирует младший, пока мы продолжаем спуск. Его голос звучит спокойно. Ему идти легче, так что он часто страхует старшего. — У Западных рядом есть горы. Вот они действительно высокие. Странно, что тебя на станции не учили этому.

Я закусываю губу, чувствуя, как лёгкая неловкость прокрадывается в моё сознание. Ветер продолжает хлестать по лицу, но я стараюсь не отвлекаться.

— Я не ходила в школу, — признаюсь, крепче цепляясь за плечи старшего. — Меня учили брат и мама. Просто со станции кажется, что на Земле совсем мало суши, и можно добраться от края к краю за час.

— Да уж, — со смехом отвечает старший, его голос снова пропитан иронией. Он уверенно перепрыгивает с одного камня на другой. — Суши сейчас и правда меньше, чем было сто лет назад.

На секунду он замирает, осматривая горизонт, и продолжает, чуть более серьёзно:

— Глобальное потепление привело к таянию ледников. Уровень воды поднялся, затопив многие территории. Но почти все материки остались. Только их суша теперь мало похожа на прежние карты мира.

Ветер порывами вздымает крошечные песчинки, которые колют щёки. Я щурюсь. Старший говорит размеренно, будто рассказывает давно известную историю:

— Светлая и добрая “Халазия” дала добро жить только на одном материке. И у нас нет возможности преодолеть океан.

— Океан? Разве он один? — удивляюсь я, подавшись вперёд.

— Теперь, когда он покрывает восемьдесят один процент Земли, он стал один, — старший бросает взгляд через плечо, будто проверяет мою реакцию. — Единый Океан**, который ни одному из поселений на этом материке