Халазия, или на Земле тоже можно жить - Tommy Glub

Я на мгновение замираю, переваривая его слова. Единый Океан… Картины из книг, где описывались разделённые голубые просторы, накрывают меня с головой.

— Почему же? У Западных… — начинает младший, но тут же замолкает, когда старший резко и категорично обрывает его.

— Не сейчас, — коротко бросает он, и в его голосе звучит что-то предупреждающее, от чего мороз пробегает по коже.

Младший лишь хмурится, но молчит. Я вижу, как он мельком смотрит на брата, будто хочет что-то сказать, но вместо этого ускоряет шаг. Их молчание кажется очень тяжёлым.

— Тихо, Арон. Давай не будем забивать нашей небесной гостье голову ненужными цифрами.

— Хорошо, брат, — младший, как я понимаю, Арон, быстро соглашается. Я прижимаюсь щекой к плечу старшего мужчины и вздыхаю. — Просто поверь мне, обезьянка! Есть достаточно много мест на планете, которые просто поразят твоё воображение! Смотри-ка… Она, кажется, снова засыпает.

— Не засыпает, — сквозь зубы цедит старший. — Она снова заливает мне кровью спину. Поторопимся, пока от неё не осталось мокрое место.

___

**На сейчас доля суши планеты — 29,1 %, остальная часть поверхности занята Мировым океаном. Информация из поисковика.

5 глава. Северные

Просыпаюсь снова спустя какое-то время. Всё тело ломит от боли, каждая мышца будто натянута до предела. Но больше не холодно. Воздух вокруг тёплый, а подо мной что-то мягкое. Я медленно шевелю пальцами, пытаясь понять, где нахожусь. Пальцы касаются чего-то пушистого. Тёплого.

Я сжимаю это, и внезапно мягкое "нечто" слегка шевелится. Тёплый, шершавый язык касается моей руки, и меня охватывает странное, болезненное ощущение, будто с моей кожи что-то соскабливают. На секунду замираю, а затем резко распахиваю глаза.

Передо мной огромное чёрное животное с большими, пронизывающими глазами. Оно смотрит прямо на меня, будто изучает, почему я вдруг начала двигаться. Его голова слегка наклоняется, а взгляд кажется пугающе осмысленным.

Зверь не спешит отойти. Он медленно переступает с лапы на лапу, встаёт с мягкой постели, но никуда не уходит. Вместо этого садится рядом, настороженно следя за мной.

И тут раздаётся громкий, глубокий звук, от которого я вся замираю. Звук настолько низкий, что кажется, будто он идёт из самой его грудины, сотрясая воздух. Это словно рык, но не угрожающий, а больше похожий на его своеобразное приветствие.

Я стараюсь не двигаться, боясь спровоцировать его. На мгновение зверь приоткрывает пасть, и я вижу длинные, острые зубы. Они выглядят такими мощными, что мороз пробегает по моей коже.

Моё тело начинает мелко дрожать, будто от холода, хотя я знаю, что это страх. Живот болит слишком сильно, чтобы я могла даже попытаться встать. Я продолжаю лежать, стараясь дышать ровно, не отрывая взгляда от животного.

Во-первых, мне больно. Каждое движение отзывается тупой, но острой болью в боку. Во-вторых, я совершенно не понимаю, что это за зверь. Собака ли это? Или нечто более опасное?

— Маркус, сидеть! — незнакомый голос раздаётся резко и твёрдо, и я вздрагиваю. В комнату заходит женщина, тонкая, с лёгкой, пружинистой походкой. На ней тёплый свитер и штаны. Чёрные волосы убраны в хвост, подчёркивая угловатые черты лица.

Её карие глаза цепко смотрят на меня, и в них я вижу беспокойство. Даже... жалость? Это сбивает с толку.

А в-третьих… где я?

Обрывки воспоминаний нахлынули внезапно. Лес, холод. Мы долго шли, прячась от ветра, укрываясь от дрона, слышали оглушительный взрыв, уничтоживший мою капсулу.

Двое мужчин.

Женщина тем временем внимательно смотрит на меня. Она явно замечает мою растерянность, но ничего не говорит. Просто подходит ближе и быстрым движением отгибает край одеяла, чтобы проверить швы. Её пальцы двигаются уверенно, как будто она делала это сотни раз.

Я замечаю, как её брови едва заметно хмурятся, когда она смотрит на повязки. Видимо, состояние не идеальное, но она ничего не комментирует.

Я подмечаю ещё одно: несмотря на то, что на улице был ледяной ветер, в этой комнате сейчас так тепло, что становится почти жарко. Воздух плотный, насыщенный слабым запахом трав и чем-то чуть сладковатым. Это тепло расслабляет, но и вызывает новую волну вопросов. Что это за место? Почему здесь так заботятся обо мне?

— Ты была серьёзно ранена. Потому я оставила тебя здесь, чтобы наблюдать за твоим самочувствием. Ты потеряла много крови, пришлось дать тебе обезболивающее, противовоспалительное, а также обеззаразить кровь. Ты спала три дня и четыре ночи. Немного бредила, так что я оставляла с тобой Маркуса. Он грел тебя дополнительно, чтобы не было озноба. Как ты себя чувствуешь?

Голос женщины звучит мягко, настойчиво, будто ей важно услышать искренний ответ.

— Хорошо. Больно, конечно, но…

— Конечно! Ты ведь упала с неба! — Женщина качает головой, скрещивая руки на груди. Свет от лампы за её спиной бросает длинную тень на стену. Её лицо освещается лишь частично, но по глазам видно, что она взволнована. — Я проверила тебя. Ни сотрясения, ни других серьёзных травм, кроме этой, — она кивком указывает на мой перетянутый живот. — Тебе бы ещё отдохнуть тут.

Я опускаю взгляд на свои руки. Перевязка на животе тугая, но чистая, бинты идеально белые. На запястье чуть ниже сгиба вены виднеется катетер. Его пластиковый край покалывает кожу.

— Хочешь есть?

— Очень! — срывается с губ быстрее, чем я успеваю подумать. Осознание, что я не ела четыре дня, если не больше, вызывает лёгкую головокружительную панику. Я вспоминаю, как на станции еду приносили в концентрированных пакетах или плотно запаянных контейнерах, и в воздухе снова ощущаю запах горячей мясной каши. Я сглатываю, чувствуя сухость во рту.

Женщина усмехается, чуть поднимая уголок губ. Она наблюдает за мной еще несколько секунд, и молча выходит из комнаты, едва скрипнув дверью.

А вернулась с подносом. Запах ударил в нос ещё до того, как я успела разглядеть, что на нём лежит. Голод с новой силой обрушивается на меня, вызывая непроизвольное урчание в животе. Это не просто урчание — это протест моего тела, кричащего, что оно давно забыло, что такое нормальная еда.

Сначала я не понимаю, почему суп выглядит таким странным. Почти прозрачный, не как крем-супы на станции, которые всегда были густыми и однородными. Здесь в прозрачной жидкости плавает зелень, кусочки чего-то, похожего на настоящее мясо, и овощи. Они выглядят… свежими. Не сушёными и не консервированными, а именно такими, словно их только что срезали с грядки.

Женщина помогает мне сесть. Её руки уверенно, но мягко взбивают подушки, чтобы