Вдова-аптекарь. Яд для драконьего генерала - Ангелина Сантос

— Вы его знаете.

— По подписи на разрешении Эмиля. Лично не встречала.

Опять точная оговорка. Эмиль встречал Таля. Мара — нет. Вдова аптекаря могла говорить о себе отдельно от мужа, но она делала это слишком последовательно.

У двери возник молодой военный курьер. Снег таял на его волосах. Он отдал Ивару запечатанную ленту кристаллограммы.

Майор прочитал и посмотрел на меня.

— Ещё один.

— Кто?

— Подполковник Арден Шор. Умер час назад в доме ветеранов. Холод, судороги, остановка сердцевины.

— Партия?

— Сорок семь Б. Он числится в списке Берга как запасной свидетель.

Мара медленно сняла перчатки. На правой ладони побелел старый ожог.

— Сколько человек должны были выступить против закона?

— Семеро, — ответил я.

— Сколько уже умерли или заболели?

Ивар сверился со списком.

— Пятеро.

Дом ветеранов находился через два квартала. Мы добрались туда раньше городского врача.

У входа толпились люди в домашних куртках и армейских штанах. Кто-то уже сообщил, что умер дракон, и по дому пополз слух о заразе. Старый привратник не хотел открывать, пока не увидел Лею. Моего генеральского имени ему оказалось недостаточно. Я одобрил осторожность и запомнил, что позже буду этим недоволен.

В столовой дежурный разливал вечерние лекарства. На подносе стояло восемь одинаковых стаканов с золотистым раствором.

— Не пить, — сказала Мара.

Дежурный замер с кувшином в руке.

— Это по назначению врача.

— Номер партии?

— На ящике.

Ящик стоял под столом. Ивар наклонился, прочитал штамп и выпрямился.

— Сорок семь Б.

Один из ветеранов уже держал стакан. Дракон лет пятидесяти, с обожжённым ухом и тремя пальцами на левой руке. Он посмотрел на раствор, потом на меня.

— Господин генерал, что происходит?

— Партия признана несоответствующей составу. Поставьте стакан.

— Я неделю её пью.

— Есть холод по утрам? — спросила Мара.

— У нас у всех холод. Зима.

— Металлический вкус? Серые линии в глазах? Слабость после попытки разогреться?

Мужчина перестал улыбаться.

— Вкус есть.

Ещё двое за столом подняли руки. Один сообщил о боли под грудиной. Второй три дня не мог удержать чешую на ладони. Дежурный медленно поставил кувшин.

— Никому не покидать дом до осмотра, — сказал я.

— Они не арестованы, — сразу отозвалась Лея.

— Никому не принимать выданные препараты. Установить врачебный пост и предложить осмотр каждому. Отказ фиксировать, людей не удерживать.

— Так законно.

— Рад, что научился.

Комната Шора находилась на третьем этаже. Поднимаясь, я дважды останавливался, будто пропускал носилки. Мара не комментировала. На площадке протянула мне маленькую флягу с солёной водой. Я выпил и вернул.

Подполковник лежал на узкой кровати поверх одеяла. Один сапог снят, второй остался на ноге. Видимо, приступ начался, когда он раздевался. Правая рука застыла у груди. На пальцах проступили отдельные тёмные чешуйки, которые не исчезли после смерти.

Я знал Шора хуже Берга. Он командовал обозами на северном направлении и мог по памяти назвать, сколько сухарей оставалось у каждого полка. Дважды обвинял моих офицеров в неправильных заявках и оба раза оказывался прав.

На тумбе лежал раскрытый конверт с печатью комиссии. Внутри — приглашение выступить на слушании по армейскому снабжению.

Мара приблизилась к кровати только после разрешения Леи.

— Когда умер? — спросила она у дежурного.

— Около часа назад. Позвал соседа, сказал, что не может согреться. Мы дали соль, как велено. Потом его свело.

— Сколько соли?

— Двойную меру. При слабой сердцевине так делают.

Мара выдохнула через нос.

— Кто дал такое распоряжение?

— Инструкция на ящике.

Ивар достал из мусорной корзины упаковочный лист. Внизу стояла синяя цеховая печать и подпись инспектора Роута.

Мара взяла кровь из вены на руке Шора. Она текла медленно, почти чёрная. В прозрачной части у стенки уже плавали серые крупинки; для первого сравнения не понадобился даже разделитель.

— Тот же процесс? — спросил я.

— Похожий. Окончательно скажу после реакции.

Она осмотрела застрявшую чешую, но не пыталась вернуть телу человеческий вид.

— Почему броня осталась? — спросила Лея.

— Переход требует работы сердцевины. Она остановилась раньше, чем завершилось обратное превращение.

Дежурный перекрестился знаком Первого Пламени.

Я накрыл руку Шора краем одеяла. Вчера утром семь человек собирались говорить о военном лекарстве. К вечеру сегодняшнего дня двое были мертвы, двое умерли раньше, один лежал в лазарете. Мой собственный срок отсчитывался тем же веществом.

Лея опечатала кровь, упаковочный лист и пять нераскрытых флаконов из ящика. Остальную партию заперли в столовой под двумя печатями. Ивар вызвал врачей из трёх разных частей, чтобы ни одна служба не получила все образцы.

Когда мы вышли, ветераны всё ещё сидели перед нетронутыми стаканами. Мужчина с обожжённым ухом поймал меня за рукав.

— Это нас лечили или добивали, господин генерал?

Я мог ответить только на половину вопроса.

— Пока известно одно: эту соль больше никто не выпьет.

Он отпустил рукав. Обещание было меньше, чем ему требовалось, но больше я дать не мог.

Над Западными воротами ударил колокол. Пятый час. До заседания совета оставалось двадцать семь дней.

До моего срока — двадцать пять с небольшим.

Убийца не просто отравлял драконов. Он освобождал места за столом, где должен был решаться вопрос о военных лекарствах.

ГЛАВА 5. Девяносто дней вдовы

ГЛАВА 5. Девяносто дней вдовы

На двери аптеки висела табличка: «Закрыто по распоряжению магистрата».

Кто-то приписал углём: «Здесь травят драконов».

Тиль оттирал надпись мокрой тряпкой. Уголь размазался по светлой краске, и теперь дверь выглядела обгоревшей.

— Оставь, — сказала Мара. — Снимем вместе со старой краской.

— А если люди поверят?

— Люди уже поверили. Иначе не стали бы писать ночью.

Она стояла у прилавка над книгой расходов. Рядом лежали счета за сгоревшие при обыске травы, сломанный замок и два дня закрытой торговли. Цифры были аккуратно сложены в столбцы. Внизу Мара вывела общую сумму и обвела дважды.

— Двадцать шесть крон? — спросил я.

— Двадцать восемь и четыре грота. Вы не посчитали спирт, который ваш дознаватель оставил открытым.

— Я не знал, что являюсь участником подсчёта.

— Вы смотрите через плечо.

Я отступил на полшага. Мара закрыла книгу.

После смерти Шора Лея разрешила снять внешнюю печать: в аптеке требовалось исследовать изъятые образцы, а переносить всю посуду в магистратуру оказалось дороже, чем установить гражданский пост. Торговлю по-прежнему запретили. Покупатели