Вдова-аптекарь. Яд для драконьего генерала - Ангелина Сантос

Я прочитал исправление.

Вместо «Северин Вельд проживает в доме Мары Лорен с разрешения собственницы» она написала: «Дом над аптекой является общим местом жительства супругов; право собственности на аптеку остаётся за Марой Лорен. Ни один не может лишить другого дома в наказание за спор».

— Возражения? — спросила она.

— Нет.

— Тогда ещё одно.

Она добавила: «Уйти можно по собственной воле. Остаться — тоже».

Подписала полным именем: Мара Элиза Лорен.

Передала перо мне.

— Ты уверена? — спросил я.

— Я четыре месяца проверяла результат повторными опытами.

— И каков вывод?

— Ты всё ещё властный, упрямый и способен превратить лечебную прогулку в военную операцию.

— Это отрицательный результат?

— Не перебивай эксперта. Ты признаёшь ошибки до того, как тебя прижмут документами. Учишься спрашивать. Не пытаешься купить аптеку. И хорошо носишь стулья по одному.

— Последнее было решающим.

— Разумеется.

Я подписал.

Мара посыпала строки песком, стряхнула его и закрыла папку.

— Северин, останься здесь навсегда.

Она сказала это сама. Не в ответ на угрозу, лечение, долг или мою должность.

Я мог бы произнести красивую клятву. Вместо этого ответил правду:

— Хочу.

— Тогда отнесём договор магистрату завтра. Сегодня у тебя ещё одна попытка полёта.

— Орса разрешила только одну.

— Орса разрешила две с перерывом не меньше восьми часов. Я читала журнал.

— Ты планировала?

— Я допускаю благоприятный исход, если он подтверждён наблюдением.

Мы вышли во двор через новую дверь.

Сумерки лежали между крышами. Мара встала у стены с часами Орсы. Я снял рубашку, потому что после утренней попытки на спине остались две новые прорехи.

Превращение началось с золотой линии на ладони. Чешуя поднялась по рукам, закрыла плечи, грудь, спину. Кости сместились медленно и больно. Крылья развернулись не полностью. Я оставался меньше дракона, которым был до яда, и, возможно, никогда не вернул бы прежний размер.

Раньше это показалось бы поражением.

Теперь я знал цену короткому дыханию, одному шагу и силе, которая не делает меня владельцем чужого решения.

Я оттолкнулся от камня.

Первый взмах поднял пыль. Второй вынес над стеной. На третьем я оказался выше аптечной вывески. Город раскрылся вокруг: крыши, трубы, вечерние огни, башня трибунала и далёкая линия казарм.

Я не полетел к ним.

Сделал круг над кварталом. Двенадцать ударов. На тринадцатом крыло дрогнуло, и я повернул обратно.

Во дворе горели две лампы — над старым входом для покупателей и над новым, широким, ведущим в приёмную. Между ними стояла Мара и считала секунды.

Я приземлился тяжело, но на ноги. Корзина осталась цела.

Чешуя сошла. Мара набросила мне на плечи одеяло и проверила пульс.

— Двенадцать с половиной, — сказала она.

— Тринадцать.

— Последний ты снижался.

— Я возвращался.

Она подняла глаза.

— Это можно засчитать.

Мара открыла дверь и вошла первой. Я пошёл за ней — не в штаб, не в крепость и не в дом, захваченный правом сильного.

За всю жизнь мне открывали городские ворота, склады и дворцы по приказу. Но добровольно открытая дверь «Белой ветви» значила больше каждой крепости, которую я когда-либо брал.