Когда мотылек полюбил пчелу - Пеппер Винтерс

– Это оса, – пробормотал Солин, приподняв ладонь и показав мне тонкое полосатое тельце и загнутое жало злого кузена пчелы.

По руке его бежали крылья – больше, чем у любой осы, тонкие, но сильные, хрупкие, но настоящие.

Я втянула ртом воздух и поймала его взгляд.

Солин мягко улыбнулся.

– Еще одна причина, по которой ты должна была стать моей.

Солин отвел взгляд и достал из узкой коробки тонкий деревянный стержень. На его конце красовалось острое костяное шило, буквально вбитое в дерево. В шиле был канал: наверху толще, к концу он сужался, готовый влить огненные чернила в свежую рану, которую сам и прочертит.

Солин потянулся туда, где стояли чаши для похлебок и приготовленной на огне еды, взял одну из них и зачерпнул холодного пепла. Затем полил его жидким маслом из деревянной банки.

Чтец огня поднял взгляд, помешал смесь указательными пальцем и тихо произнес:

– Когда я был молод, у меня была пара. Еще до того, как я принял свои дары и призвание. У нее лучше всех в клане получалось плести корзины, она была невероятно добра и нежна. Мы много раз делили друг с другом постель, но детей нам так и не послали. И после многих лет попыток огонь наконец пришел ко мне и открыл мое настоящее предназначение. Прошлый чтец огня, наш с Тралом отец, умирал, и его сила перешла ко мне. Клан давно ждал, кто же станет новым повелителем духов, а кто – новым вождем. Я надеялся, что Трал унаследует огненные дары, но достойным посчитали меня. В ту же ночь, когда меня посвятили, моя женщина ушла со странником, который тогда оставался с нами. Она ушла в Карфе, к новой жизни.

Сердце екнуло.

– Солин, мне так жаль.

Он продолжал помешивать маслянистый пепел.

– Я понял ее. Мы все еще любили друг друга, но боль от того, что мы не могли зачать детей… она разрушила и то счастье, что у нас было. Трал предложил мне найти новую пару. Чтобы у нас получилось… и тогда у меня будет наследник, который однажды получит мое дело. Но я знал, что это я был виноват в том, что мы не могли иметь детей, – голос его огрубел. – Когда я был молод, то сильно заболел. Лихорадка. Тогда наши целители не были такими искусными, и я танцевал со смертью целую полную луну. Полагаю, тогда болезнь и сделала меня… таким.

Солин перестал мешать, глаза его засияли невероятной нежностью.

– Я рассказываю тебе об этом потому, что мы с Тралом долго боялись, что линия вождей и повелителей духов умрет с нами. У меня не могло быть детей, а его дети никак не реагировали на огонь. Да, они несут в себе его искру, как и все люди Квелиса, но они могут лишь призывать простой огонек.

Голос его наполнился благодарностью, и Солин продолжил:

– Но когда пламя рассказало мне о твоем прибытии, я почувствовал надежду. Настоящую надежду. Пусть мы не знаем, откуда ты, Руна, пусть обладаешь силой, которая отличается от моей, но нельзя не признать: ты оказалась здесь не просто так. Я не создал тебя от своей плоти и крови, но ты моя в том смысле, который на самом деле имеет значение.

Солин протянул руку и нежно сжал мои пальцы.

– Когда пламя назвало мне твое имя, уверенность моя только укрепилась. Ведь на мертвом языке, на котором никто не должен говорить, но ты говоришь так свободно, твое имя означает пчелу. Дарительницу жизни.

Солин усмехнулся себе под нос и посмотрел на свою татуировку.

– Я ношу на себе метку осы, – пробормотал он. – А осы – родственники пчелы, пусть мы и разные.

Он отпустил меня и обмакнул тонкое перо в чашку со смесью, собрал маслянистый пепел и заполнил им канал иглы. Стукнул разок по краю чашки, поднял взгляд и обхватил ее пальцами.

– Скажи где, Руна. Скажи, где я могу начертать твою метку. Чтобы все в Квелисе знали, что ты – моя дочь. Пусть кожа наша разных оттенков, и волосы совсем другие. Я всегда буду тебе защитником и другом, – взгляд его потемнел. – И отцом… если ты разрешишь мне.

Глаза обожгли слезы, и Солин передо мной поплыл и задрожал. Я с трудом сглотнула. Говорить я не могла. Я не знала, чем заслужила такую любовь, но она залечила огромную рану во мне. Ту часть, которая все еще кровоточила где-то внутри, так и не затянувшись: куда бы я ни шла, я всегда несла в себе целую реку горя.

Я молча протянула ему правую руку – ту же, на какой сидела оса Солина.

Он приподнял брови и посмотрел мне в глаза:

– Ты уверена?

Я кивнула. По щеке скатилась слеза.

Солин наклонился вперед, нежно улыбнулся и смахнул с большого пальца каплю.

– Я – твой, Руна. Отныне и вовек. Прошу, не забудь об этом, когда мы выйдем из лупика. Прошу, помни об этом и тогда, когда узнаешь еще больше о своем даре и своей ответственности.

Все внутри сжалось. Язык зачесался от вопросов.

Он чего-то не договаривал. Утаивал что-то важное от меня, прятал какую-то очень большую тайну.

Рука сама по себе дернулась назад, словно защищаясь от всех возможных неизвестных правил, но Солин нетерпеливо зарычал и схватил меня за запястье, не дав отодвинуться.

– Прости за то, что я должен сделать.

Глаза его наполнились решимостью, стали будто бы еще внимательнее: Солин склонился над моей рукой и расцепил мои пальцы своими. Я не успела бы отказать: костяное шило молниеносно проткнуло мне кожу, и в плоть полился пепел.

Как только Солин проколол мне кожу, кровь моя вскипела. Я замерла. Рука будто бы застыла в хватке чтеца огня.

Я попыталась отдалиться, но боль не дала мне этого сделать: я словно бы приросла к месту, наблюдая, как на мне рисуют.

– Солин, остановись…

Боль становилась все сильнее.

– Просто дыши и терпи. Обещаю, неприятные ощущения уйдут, как только я закончу татуировку.

Я закусила губу до крови, борясь с душераздирающим огнем. Перед глазами все поплыло, будто разум мой находился в двух мирах одновременно. Снова.

Становилось все жарче и жарче. Я охнула от такого натиска.

Солин продолжал рисовать – продолжал разрезать мою плоть и скармливать ей пепел от огня, который подарил мне столько всего… и потребовал в ответ еще больше.

Голова плыла.

Я потерялась во времени.

Меня