Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

Может, я и хотел, чтобы он отказал. Это стало бы последним поводом покончить со всем этим раз и навсегда, но он согласился и целую неделю перестраивал стену, чтобы воплотить мою задумку. Наверное, это был его способ сказать, что он не хочет, чтобы я уходил.

Это задело меня сильнее, чем хотелось бы, потому что расположение старшего брата всегда давалось тяжело.

Оперевшись локтями о колени, я смотрю, как гнутся и раскачиваются пальмовые ветви, и хотя окно закрыто, я чувствую запах приближающейся бури. Впрочем, в этом-то вся и прелесть. Ждать неизбежного конца. Наркоманы любят не сам кайф. Они любят предвкушение. Сама реальность никогда не дотягивает до ожидания.

Ничто и никогда не дотягивает.

Каллум сунет свой нос куда не следует этим летом, и, возможно, даже попытается меня уволить, потому что он до боли предсказуем.

Но на что-то большее у него не хватит фантазии. Через неделю это наскучит, и годы подготовки к закреплению в Сент-Кармене окажутся полезными, но в конце концов... скучными. Золотой мальчик Сент-Кармена меня не удивит.

Я склоняю голову, разминая шею, пока в памяти всплывает сцена из вчерашнего вечера.

Ладно, возможно, он меня все-таки немного удивил.

Его никчемный отец — тоже его враг, но это единственный человек, перед которым Каллум готов прогнуться.

Каллум ведь пойдет и по его душу. Стоит ли его предупредить? Враг моего врага — мой друг, все дела?

Нет. Я хочу, чтобы Каллум остался. Я слишком долго этого ждал.

Я сжимаю кулаки, все еще ощущая его пальцы на своих запястьях, будто тугие наручники.

Одно могу сказать точно... я так до конца и не понял, что он собирается предпринять дальше. Можно, конечно, строить предположения — в конце концов, угрозы у моего уха прозвучали предельно ясно, — но эта его улыбка напоследок? Такая искренняя. Словно он вообще ни о чем не беспокоится и уже точно знает, чем все это закончится.

И он наверняка захочет призвать меня к ответу за тот небольшой шрам, что я оставил ему при нашей последней встрече.

Направившись к двери, я открываю ее и постукиваю пальцами по символу на стене, прежде чем шагнуть в коридор. Когда-то давно он сумел залезть мне в голову. Он говорил вещи, которые полностью захватили мое внимание, и другие, от которых хотелось убивать. Я обожаю эту злую ярость.

До тех пор, пока он не начал казаться кем-то, от кого нельзя просто так отмахнуться. Никому не позволено лезть мне под кожу.

Пересекая коридор, я заглядываю в мини-бар, который Крисджен попросила Мейкона установить во время пристройки новых комнат. Пространство наполняет аромат кофе, и я склоняюсь над раковиной, открывая кран и плеская в лицо холодную воду. От холода глаза мгновенно открываются, я хватаю полотенце и вытираюсь насухо.

Жена моего брата оказалась не совсем бесполезна. Эта комната была отличной идеей. Как же здорово не тащиться вниз за утренним кофе. То, что я проснулся и хожу по дому, еще не значит, что мне хочется проходить через обязательный ритуал «доброго утра» с каждым чертовым обитателем этого дома.

Здесь же стоит холодильник с водой и легкими закусками, а еще небольшой столик с четырьмя стульями. Просто потрясающе. Как джентльмены, мы можем напоить водой любого, кого притащили домой, и тут же выпроводить к чертовой матери через парадную дверь.

Не то чтобы я так делал. Я больше не привожу домой случайных партнерш. Мейкон был прав насчет этого. Посторонним нечего делать у нас в спальнях.

Налив чашку кофе, я иду по коридору и тихонько поворачиваю ручку последней двери справа.

Айрон лежит на животе, прикрытый до пояса светло-фиолетовой простыней, а одна его стопа свешивается с края кровати.

Я подхожу ближе, отпивая кофе и рассматривая его новые татуировки. Аллигатор в нижней левой части спины красовался там лет с семнадцати, и я кошусь на выцветшую пальму на его правом предплечье, дополненную географическими координатами Саноа-Бэй. Песочные часы со змеей, обвивающей их на боку шеи, прижатой к постели, я не вижу, но это тоже старая наколка. Такая есть у каждого из нас. Символ «Шестерки Тристы» — так все остальные называют нашу семью, когда хотят упомянуть нас скопом, а не по именам. Моя набита на плече, там, где рука переходит в сустав.

Однако за сорок четыре месяца, что брат провел за решеткой — потому что не умел держать язык за зубами и контролировать свой долбаный нрав с теми, кто его бесил, — он обзавелся еще несколькими. По спине спускается флаг семинолов, а над ним венцом красуется слово «НЕПОКОРЕННЫЙ». Вдоль левой руки вьется карта Кубы вперемешку с несколькими мелкими рисунками. Прошлой ночью я успел заметить гидроплан на правой стороне его груди, сигару на шее, парусник на внутренней стороне правого предплечья и Деву Гваделупскую на правом бицепсе. Я приподнимаю бровь, любуясь тем, как моя семья упорно игнорирует английские, французские и немецкие корни, выбирая вместо них семинольские и испанские. Именно это и видят в нас заносчивые снобы из Сент-Кармена, так что мы бьемся за то, что они в нас видят.

Сделав еще один глоток кофе, я нарочито громко прихлебываю, заставляя Айрона резко вскинуть голову и повернуть шею в мою сторону. Его грудь часто вздымается и опадает, зеленые глаза настороженно следят за мной.

Я смеюсь, и проходит пара секунд, прежде чем он опускает веки и тяжело выдыхает:

— Какого хрена?

Он переворачивается на спину, а я опираюсь ягодицами о край его нового письменного стола.

— Можешь расслабиться, — говорю я, все еще забавляясь. — Здесь тебе не нужно оглядываться по сторонам.

Не как в тюрьме.

Его черные волосы растрепаны и спутаны, сейчас они короче моих, и он просто тупо моргает, глядя в потолок.

Я прищуриваюсь:

— Никакого «пошел ты», — подначиваю я. — Ни утренней сигареты, ни следов помады на шее или...

И я тянусь вперед, дергая за простыню, чтобы убедиться: прошлой ночью на его члене не осталось никаких улик бурной вечеринки.

Он яростно выдергивает простыню обратно.

— Даллас, пошел на хрен, — бурчит он, садясь на постели и свешивая ноги на пол.

— А вот и он.