Измена. Срок годности - Галина Колоскова

для эскизов. Из старого дуба, тёплого, с прожилками, с идеально гладкой поверхностью. Ручная работа — видно по каждому стыку, по каждой детали. Рядом — маленький этюдник. Натуральное дерево, холщовый ремень, внутри — чистые листы бумаги.

Смотрю на это и не могу вымолвить ни слова.

— Когда-то давно, на Наташкином дне рождения, ты говорила, что мечтала рисовать для себя. Не для клиентов, не для денег. Просто так. Я запомнил.

Поднимаю глаза. В его взгляде — столько всего, что я отвожу взгляд первой.

— Это... это слишком...

— Это в самый раз. — Демид улыбается. — Пора начинать, Рита. Жизнь-то продолжается.

Наташка смотрит на нас, переводит взгляд с одного на другую и хитро улыбается.

— Ладно, — говорит она, вставая. — Мне завтра рано вставать. Показ дома в девять. Пойду я.

— Останься, — прошу. Слишком быстро. Слишком испуганно.

— Не могу, Рит… — Она целует меня в щёку. — А ты не бойся. Это же Демид. Свой.

Уходит. Щёлкает замок. Тишина.

Мы сидим за столом, смотрим друг на друга. В студии тепло, пахнет свечами и вином. За окном ночь, Москва горит огнями.

— Спасибо, — выдавливаю наконец. — За подарок. Он невероятный.

— Это просто дерево.

— Нет. Это память. Это... это ты.

Он смотрит долго. Потом встаёт, подходит к окну. Стоит спиной ко мне, смотрит на город.

— Рита, — говорит не оборачиваясь. — Я должен тебе кое-что сказать.

Сердце пропускает удар. Я знаю. Я всегда знала. Просто боялась признаться.

— Говори.

Он оборачивается. Подходит ближе. Садится напротив, берёт мои руки в свои. Горячие, надёжные.

— Я люблю тебя. Очень давно.

Молчу. Смотрю в его тёмные глаза и тону.

— Мы познакомились, когда мне было двадцать пять, а тебе двадцать два. Я тогда только начинал, думал о карьере, о деньгах. Хотел сначала встать на ноги, а потом... — он усмехается. — А потом ты встретила Андрея. И выскочила замуж. Я молчал. Потому что ты была счастлива. Я правда думал, что ты счастлива.

— Я была, — шепчу. — Я думала, что счастлива.

— Я знаю. — Он сжимает мои пальцы. — Я всё видел. И молчал. Ждал. Надеялся, что однажды ты поймёшь, что достойна большего. Но не думал, что это будет так больно.

— Демид...

Он останавливает меня жестом.

— Дай договорить. Теперь ты свободна. Строишь новую жизнь. И я хочу быть частью этой жизни. Не как двоюродный брат Наташи. Не как друг. Как мужчина. Который будет рядом всегда. Который не предаст. Который...

Он замолкает. Смотрит выжидающе.

В голове шум. Сердце колотится где-то в горле. Страшно. Очень страшно. После всего, что было год назад, снова открыться, снова поверить, снова рискнуть.

Смотрю на его руки. На подставку для эскизов на столе. На этюдник. Он помнит. Через столько лет помнит мои дурацкие слова, сказанные вполголоса под Наташкин смех.

И страх отступает.

Я встаю. Беру его за руку и тяну к окну. Мы садимся рядом на подоконник. Кладу голову на широкое плечо. Молча.

Он замирает. Потом медленно, осторожно обнимает. Рука ложится на мои волосы, гладит.

— Рита...

— Тише. — Я закрываю глаза. — Просто посиди со мной.

Мы сидим так долго. За окном шумит город, в комнате тихо. Его плечо твёрдое, надёжное. От него пахнет вкусным парфюмом: цитрусами, мхом, горелым деревом и чем-то родным.

— Я боюсь, — шепчу, не желая размыкать веки и это правда..

— Знаю.

— Я не хочу снова ошибиться.

— Не ошибёшься.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я другой. И ты теперь другая.

Поднимаю голову, смотрю на него. В его глазах — ни капли сомнения. Только уверенность и тепло.

— Я не готова, — сопротивляюсь. — Не сейчас. Всего год прошёл. Мне нужно время.

— У нас есть время. — Он улыбается. — У нас вся жизнь впереди.

— Откуда такая уверенность?

— Я ждал много лет. Подожду, ещё сколько скажешь. Целый месяц.

Улыбаюсь. Хитрец. Смотрю на него и чувствую, как внутри тает последняя льдинка. Та, что держала сердце в холоде все эти месяцы и не давала дышать полной грудью.

— Дурак, — шепчу я.

— Знаю.

— Старый дурак.

— Твой дурак. Думаешь, месяц долго?

Улыбаюсь.

— Мой, — говорю тихо. — Наверное много.

Он смеётся. Прижимает меня к себе крепче.

— Поживём — увидим, — шепчет в макушку. — Через неделю можем подать заявление или завтра?

За окном ночь. В комнате тепло. Я сижу, прижавшись к нему, и слушаю, как бьётся его сердце. Ровно, спокойно, надёжно.

Страх уходит. Остаётся тихое, тёплое чувство. Похожее на надежду.

— С днём рождения, Рита, — говорит он.

— Спасибо за всё. — добавляю: — Нужно подумать.

— Значит, завтра!

Закрываю глаза. И верю каждому его слову. Впервые за долгое время — верю мужчине.

Глава 10

Андрей

Суббота. Раннее утро. За окном серо, моросит дождь, а в нашей спальне ор, будто самолёт взлетает. Малыш заходится криком — у него опять режутся зубы. Аня толкает меня в бок:

— Пожалуйста, дай ему бутылочку. Я не выспалась. Ещё чуть-чуть и сама пойду сдаваться в дурдом. Хоть отосплюсь в тишине.

Я встаю. Потому что, если не встану, она начнёт умирать, вызывать скорую и придётся весь день нянчиться самому. Иду на кухню, греть бутылочку. На автомате. Как зомби. Глаза слипаются, голова гудит.

Жизнь превратилась в бесконечный день сурка. Работа — дом — работа. Кредиты, которые я выплачиваю из своей половины, съедают почти всё. Инвесторы стали осторожнее. Партнёры отворачиваются. Новые проекты зависают. Я как белка в колесе — бегу, бегу, а прибежать не могу.

— Андрей, дорогой! — орёт Аня из спальни. — Ну, где бутылочка? Он уже синий от крика!

Несу бутылочку. Сую ребёнку. Он хватает, замолкает, сосёт. Аня валится на подушку, накрывается одеялом с головой.

— Подержи его, — просит. — Я в душ. Быстро.

Смотрю на неё. Красивая. Молодая. Даже после родов фигурка ничего. Только вот... внутри пусто. Совсем пусто.

— Милый, ты слышишь? — спрашивает, уже из ванной. — Сегодня идём к моим родителям. Не забудь, пожалуйста!

К её родителям. В крошечную двушку в спальном районе, где пахнет щами и старыми вещами. Где её мать полдня жалуется на жизнь, а отец молча смотрит телевизор. Где на стене висят ковры, а в серванте — хрусталь, который никто никогда не достаёт.

Вздыхаю.

Раньше мы ходили в рестораны. К партнёрам. На приёмы. Рита умела говорить. С ней было легко. Она знала, как поддержать разговор, когда улыбнуться, когда промолчать. Помню, как на одном приёме какой-то важный инвестор из Лондона полчаса говорил с ней о живописи. Она слушала, кивала, задавала на английском умные вопросы. Он сказал мне потом: «У вас потрясающая жена. Такая женщина — половина успеха».