Измена. Срок годности - Галина Колоскова

— Рита Алексеевна, — пишет менеджер, — там из галереи звонили, просят подтвердить дату.

Смотрю на календарь. Галерея. Моя первая выставка.

«Женщина до и после». Двенадцать работ. Двенадцать историй. Двенадцать женщин, которых я рисовала всё это время. Не по заказу, не для денег. Для себя.

— Подтверди, — отвечаю. — Двадцатое мая.

Двадцатое. Цифра, когда всё рухнуло. Теперь в это число я покажу миру, как из пепла можно вырастить цветы.

Вечером мы идём гулять в парк. Демид ведёт меня под руку, рассказывает что-то весёлое. Я смеюсь. Солнце садится, золотит верхушки деревьев.

— Смотри, — показывает на пруд. — Утки прилетели.

Садимся на лавку, смотрим. Я кладу голову ему на плечо. И вдруг чувствую взгляд. Тяжёлый, липкий, знакомый.

Поворачиваю голову.

Они идут по аллее. Андрей толкает коляску с ребёнком. Рядом семенит Аня. Осунувшаяся, с кислым лицом без капли лоска, который был у неё при нашей первой встрече. Волосы собраны в небрежный хвост, под глазами круги.

Андрей замечает меня. Замирает. Коляска останавливается.

Я смотрю на него. Похудевший. Глаза потухшие.

Он замечает мой круглый живот. С неприязнью смотрит на Демида. И в его глазах — всё сразу.

Удивление. Сожаление. Зависть. Потому что рядом с ним — усталая, недовольная женщина. А рядом со мной — здоровяк, взирающий на меня так, будто я центр вселенной.

Аня дёргает его за рукав. Что-то ворчит.

Она не узнаёт меня. Или делает вид. Смотрит на мой живот, на Демида, отворачивается.

Я гляжу на Андрея и... ничего.

Пустота. Абсолютная.

Ни боли. Ни злости. Ни радости. Ничего.

Человек, которого я любила шесть лет, стал для меня чужим.

— Пойдём, — тихо говорит Демид. Поднимается. Берёт меня за руку. Крепко, надёжно.

— Пойдём.

Мы идём дальше. Не оглядываясь. Я чувствую его взгляд спиной, но он не обжигает. Просто скользит.

— Ты как? — спрашивает Демид, когда мы отходим на достаточное расстояние.

— Хорошо. — Это правда. — Даже странно. Ничего не чувствую.

— Значит, отпустило окончательно.

— Наверное.

Смотрим на закат. Я глажу живот, малыш толкается в ответ, вызывая улыбку.

— Знаешь, — размышляю вслух. — Иногда думаю: если бы не предательство Андрея, я никогда бы не узнала, каково это — быть по-настоящему счастливой.

— Жестокая благодарность.

Вздыхаю, соглашаясь:

— Но честная. Та боль меня закалила. Научила ценить себя.

Он хмыкает, но молчит. Обнимает, прижимает к себе. Мы стоим так долго, пока солнце не садится совсем.

Вечером я лежу в постели, смотрю в потолок. Рядом Демид читает вслух смешную книжку про путешествия. Я слушаю и думаю.

О том, как когда-то лежала на Наташкином диване и смотрела в другой потолок. Думала, что жизнь кончена. Что никогда больше не смогу ни смеяться, ни любить, ни верить.

А сегодня у меня есть всё. Любимый мужчина. Ребёнок под сердцем. Собственное дело. Выставка, на которую приглашу всех — Наташку, маму, знакомых.

— Демид.

— М? — он отрывается от книги.

— Я тебя очень люблю.

Демид улыбается, закрывает книгу, ложится рядом, обнимает, укутывая теплом сильного тела.

— Я тебя тоже. Очень.

— Ты мой якорь.

— А ты моё небо.

Смеюсь, представив, как выглядит якорь на облаках.

Он с нежностью целует меня в макушку.

— Спи, оранжевое небо моё. Завтра новый день.

— С подвигами?

Он улыбается.

— С блинами как минимум.

Засыпаю. И снится мне дом у моря. Мы с Демидом сидим на веранде, пьём чай, а на руках у меня — маленькое рыжеволосое чудо. Рядом бегает ещё одно, постарше. Демид что-то рассказывает, я смеюсь.

И даже во сне знаю точно: так будет. Обязательно будет.

Потому что счастье возможно. Даже если кажется, что мир вокруг рушится.

Главное — не побояться начать всё заново.