Желание богов - Тан Ци

Он приподнял бровь, собираясь напомнить, как после первой встречи она тут же забыла его и год спустя вспомнила лишь по его подсказке. А теперь, чтобы угодить, утверждала, что полюбила с первого взгляда, – как так можно! Но, услышав последние слова – «мой дорогой», – он замер. Прошло несколько мгновений, прежде чем Лянь Сун смог выговорить:

– Как ты меня назвала?

Она удивленно моргнула.

– Мой отец был седьмым в семье, и мама звала его своим дорогим седьмым господином. Ты – третий, вот я и зову тебя третьим. Разве не правильно?

Ее невинный взгляд, золотые бусины у брови, яркие даже в полумраке пещеры, делали ее глаза чистыми и ясными, прекраснее всего на свете. Лянь Сун невольно коснулся их рукой и прошептал:

– Правильно. Дорогой… – он повторил это обращение, – так не называют в восьми пустошах. Необычно. Но разве тебе не нравилось звать меня братцем Лянем? Почему перестала?

Она взяла его руку у своего лица, прижалась к ней щекой.

– Потому что братцем ты можешь быть для многих. А дорогим мужем только для меня.

Она открыла глаза, с детской непосредственностью глядя на него, снова прикоснулась щекой к его ладони, слегка сжала губы, словно стесняясь, но все же смело призналась:

– Возможно, ты не знаешь… – ее дыхание было ароматным, как орхидеи, – я люблю тебя очень давно, дорогой.

Сказав это, она постепенно покраснела – подобно многослойной лилии: сначала белоснежный бутон, а распустившись – соцветие алых лепестков.

Ее стеснительность и смелость сводили Лянь Суна с ума, и он едва не поддался ее чарам. Как было бы прекрасно, если бы все было так, как она говорит! Но увы…

Он ущипнул ее раскрасневшуюся щеку:

– Смеешь утверждать, что любила меня с давних пор? Разве не ты, глупенькая, ничего не понимала, в то время как я один страдал от неразделенной любви, пока наконец ты не сжалилась и не согласилась быть со мной?

Она замерла, словно ошеломленная его упреками, затем на ее лице появилось огорчение.

– А… я говорила не о том времени. Хотя тогда я действительно была глупенькой, – смущенно улыбнулась она. – Не сердись на меня.

Подняв на него глаза, она снова посмотрела с той непонятной ему грустью.

– Я имела в виду куда более давние времена. Еще до нашей встречи. Я видела тебя во сне.

Это было неожиданно.

– Во сне? Что именно ты видела?

Она прижалась к нему, спрятав лицо у его шеи.

– Нас… вместе.

Помолчав, она вновь подняла голову. Уголки ее глаз покраснели, а сами глаза затянула пелена влаги. Когда она моргнула, с ресниц сорвались слезы. Печальное зрелище. В глубине ее глаз таилась боль. Словно у бабочки намокли крылья и теперь она не могла взлететь.

Лянь Сун снова коснулся ее век.

– Разве сон о нас вместе был плохим? Почему ты плачешь?

Она покачала головой, взяла его руку и поднесла к губам, нежно поцеловав.

– Я люблю тебя, – ее голос звучал невесомо, на грани сна, – больше всего на свете. Никто не любит тебя сильнее, чем я. Поэтому…

Она замолчала, так и не договорив.

Лянь Сун любил ее чистосердечие, ее искренность, любил подсознательное стремление быть ближе к нему, ее верность, любил эти откровенные, ничем не прикрытые слова любви. Когда она замолчала, он обнял ее за талию и тихо подбодрил:

– Поэтому…

Она долго смотрела на него. После обвила нежными руками его шею.

– Поэтому… не забывай меня.

Третий принц не понимал, откуда у нее взялись эти странные опасения. Несколько мгновений он смотрел на нее, затем поцеловал в уголок алых губ, успокаивающе погладил по спине и тихо заверил:

– Ты моя жена, моя возлюбленная, которую я так старательно добивался. Как я могу тебя забыть?

Ее очень рассмешили его слова.

– «Старательно добивался» не очень хорошо звучит. Кто же такое говорит о себе?

Лянь Сун нежно поцеловал ее в висок, сжал запястье, все еще украшенное его драконьей чешуей, но ничего не ответил.

Они лежали на нефритовой подушке так близко, что их дыхание сливалось воедино. Холодный аромат белого агарового дерева переплетался с теплым благоуханием цветов. Она слегка приподняла голову, их взгляды встретились.

– Ты сказал, что не забудешь меня… Мне это очень нравится. Не забывай меня прежнюю… и не забывай нынешнюю.

Это были странные слова. Но у него не было времени размышлять, потому что она закрыла глаза и сама приблизила свои губы к его губам.

– Не забывай нынешнюю меня, дорогой… – тихо повторила она у его губ, прежде чем поцеловать.

Его разум помутнел, он больше не мог думать ни о чем, кроме объятий ее гибких, как лозы, рук и этих нежных, но страстных поцелуев.

Они сплелись в этом одиноком, тихом, никем не потревоженном и никому не ведомом времени и пространстве.

Она раскрыла свое тело под ним, словно совершая жертвоприношение.

Ночь была долгой.

Уклончиво печальной, словно в древних стихах.

Но и очень красивой.

Той ночью над Серединными топями восьми пустошей внезапно взвились семь древних магических барьеров эпохи первозданного хаоса.

Яркое сияние окутало Топи, преградив путь существам всех пяти кланов. В сердце мироздания, куда даже боги не смели ступать, теперь не залетел бы даже комар.

Владыка Дун Хуа в сопровождении своего управляющего Чун Линя стоял у первого барьера. Бывший правитель неба и земли смотрел на Серединные топи, окутанные ослепительным золотым светом. Лицо его слегка потемнело.

– Все равно опоздали. Горы Гуяо закрыты. Уходим.

Знавший привычки владыки Чун Линь осторожно предложил:

– Может, владыка попробует прорваться силой?

Дун Хуа задумался:

– Это будет… несколько невежливо, не так ли?

– Да, невежливо, – честно ответил управляющий. – Но вас это обычно не беспокоит.

Владыка поразмыслил.

– Эти семь барьеров Шао Вань создала нарочно для защиты Гуяо. Ее заклинания – единственные в своем роде, даже мне будет непросто их преодолеть. Не стоит.

Он развернулся, собираясь уходить.

Чун Линь поспешил за ним.

– Но разве владыка не говорил, что пробуждение богини Цзу Ти может быть связано с грядущим бедствием, поэтому мы обязаны были прийти?

Дун Хуа не остановился.

– Если она сразу закрыла Гуяо, значит, ситуация не срочна. У нее уже есть план.

Управляющий согласился, но все же забеспокоился:

– А вдруг богиня просто не учла всех последствий, закрывая Гуяо?

Верховный владыка пожал плечами:

– Она все же богиня эпохи первозданного хаоса, она равна мне. Вряд ли она где-то просчиталась.

Успокоенный, Чун Линь последовал за