Желание богов - Тан Ци

А теперь, сидя у подножия первой вершины Тяньгуй, осмысливая причины и следствия, она все поняла.

Оказывается, тем божеством, что было связано с богом воды небесной судьбой, была она сама.

Но что с того?

Раньше Чэн Юй думала, что между ними – лишь пропасть между человеком и богом. Но теперь, вернувшись в форму божества, осознала: даже как боги они не смогут быть вместе. Их судьбы действительно переплелись, но ее возвращение предназначено не для скрепления этой связи, а для новой жертвы ради спасения восьми пустошей.

Еще в давние времена первозданного хаоса богиня света с уверенностью говорила Чжаоси: «Я всего лишь хочу обрести еще и человеческую личность. Когда у людей появится дом, я выполню свое предназначение. И тогда даже Небеса не смогут указывать мне, как совершенствоваться».

Тогда она искренне верила, что обретет свободу. Изучала человеческие чувства, чтобы крепче держать своего возлюбленного. Не подозревая, что Небеса даруют ей эти знания лишь для того, чтобы она смогла… отпустить его.

Небесное предначертание.

Как же изощренно оно умеет мучить.

В прошлом, принося себя в жертву ради людей, Цзу Ти ничего не испытывала – просто выполняла долг, поэтому приняла судьбу без колебаний. Вероятно, небесам не понравилась ее бесчувственность, и они послали ей те вещие сны, пробудили любопытство, заставили познать все семь чувств.

Теперь, познавшая чувства, она обрела в этом мире самую искреннюю привязанность – и восстала против своей судьбы. Но именно понимание этих чувств, знание человеческой природы сейчас не позволяют ей бороться, заставляют смириться со своим предназначением.

Какая же горькая насмешка судьбы.

Цзу Ти сжала руку на груди, боль лишила ее дара речи.

Возможно, в этом и заключался замысел Небес – чтобы она постигла эту истину.

Свыше не желали, чтобы она оставалась лишь орудием воплощения воли Небес. Там хотели, чтобы она по-настоящему поняла значение любви и жизни, защиты и жертвы. И даже… значение смерти.

И лишь богиня, познавшая все это, достойна именоваться истинно признанной Небесами.

Это было так милосердно… и так жестоко.

Цзу Ти сидела неподвижно, по ее щекам текли слезы, но она не замечала их.

Наконец она поняла ту боль, что испытывала Шао Вань накануне открытия врат Жому. Теперь она могла испытать то, что было на сердце у Шао Вань, сказавшей: «Я не могу сожалеть. И не смею». И на этот раз ей, как когда-то Шао Вань, предстояло сделать выбор через боль.

Из ледяной пещеры на четвертом пике Тяньгуй раздался душераздирающий вопль.

Маленькая линъюй Аюй, вся в крови, была прикована цепями из колючих лоз к стене пещеры. Ее мучили уже целый большой час. В чжане от нее стоял спиной мужчина в синих одеждах, заложив руки за спину, будто не он был ее мучителем. Однако два кинжала, наносящие удары Аюй, явно подчинялись его воле.

Клинки не вырезали плоть – они лишь наносили один за другим неглубокие порезы, причиняя невыносимую боль, но не даруя смерть.

Аюй снова собрала силы и взмолилась:

– Я не знала… что она богиня… Думала, она просто смертная… Бессмертный владыка, умоляю, отпустите меня…

Мужчина холодно взглянул на нее и вдруг усмехнулся:

– Богиня или смертная – какая разница? Будь она смертной, ты имела бы право мучить ее?

Аюй страдала от боли и раскаяния – но раскаивалась не в жестоком убийстве смертной. Она по-прежнему считала, что, будь та девица простой смертной, ее можно было бы мучить без последствий. Она сожалела лишь о том, что не разглядела в ней богиню и навлекла на себя такую беду.

Если та девушка – богиня, да еще и жена третьего принца… Значит, принц тоже узнает о содеянном. Что он подумает? Как поступит с ней? Аюй охватили ревность и страх.

Но когда клинок снова вонзился в ее тело, все эти чувства потонули в боли. Жажда жизни заставила ее молить:

– Божественный владыка, я… я сознаю свою вину… Сознаю, умоляю, отпустите…

Каменное сердце мужчины не дрогнуло. Напротив, он поднял руку и посмотрел на девушку, как на труп. Когда его ладонь плавно опустилась, кинжал погрузился глубже в живот линъюй.

Боль была невыносимой, но еще сильнее был ужас. В тот миг Аюй в полной мере ощутила беспомощность слабого. Когда она уже отчаялась и приготовилась к смерти, в пещеру вошел мужчина в черных одеждах.

Он остановил руку мучителя в синем:

– Чжаоси, не убивай ее. Она еще пригодится.

Но тот подчинился не сразу.

Мужчина в черном вздохнул:

– Это ради нашей госпожи.

Тот, кого назвали Чжаоси, долго смотрел на него, затем убрал руку. Холодно бросив последний взгляд на Аюй, он вышел из пещеры. Этот взгляд заставил ее похолодеть, но она поняла, что ее оставят в живых, – и с облегчением потеряла сознание.

Чжаоси замер у выхода. Прищурившись, он наблюдал за снежинками, застывшими в воздухе, затем дотронулся до ледяного кристалла перед собой.

– Здесь… остановилось время? – спросил он, обернувшись к Инь Линю, который выносил Аюй.

Тот огляделся:

– Не только здесь. Время остановилось на всех семи пиках Тяньгуй.

– Это сделала наша госпожа? – догадался Чжаоси и нахмурился. – Что она задумала?

В заснеженных горах воцарилась тишина, словно в застывшей картине. Инь Линь помолчал, потом наконец сказал:

– Должно быть… она прощается с богом воды.

– Прощается?! – Чжаоси с трудом сдержал горечь. – Чэн Юй глубоко любила Лянь Суна. И разве она вернулась не для того, чтобы воссоединиться с ним? А ты говоришь о… прощании?

Инь Линь смотрел вдаль, на безмолвный второй пик.

– С богом воды ее действительно связывает судьба. Но она вернулась не для того, чтобы исполнить это предначертание.

Чжаоси остолбенел.

– Что… ты имеешь в виду?

Но главный посланник лишь молча смотрел вдаль. На его обычно холодном лице впервые появилось выражение скорби. Он не стал отвечать на вопрос.

«Сколько раз еще осталось претерпеть кару режущих ветров – два или три?» Только что очнувшись от мучительного холода водопада, третий принц пребывал в легком смятении. Он покачал головой, пытаясь собраться с мыслями, и вдруг его накрыло странное чувство.

Семь пиков Тяньгуй – горы безмолвные, долины пустынные, здесь всегда царила тишина. Но шум водопада, низвергающегося в ледяное озеро, никогда не утихал. А сейчас не было слышно ни звука.

Он открыл глаза.

Увиденное заставило Лянь Суна усомниться в том, не грезит ли он наяву: