Печать Безумных. Белое и Чёрное - Екатерина Ивановна Гичко

Ждать они не могли. Назавтра в полдень уже улетать, бросить мёртвых без присмотра Риша бы не рискнул. Переваливать эту заботу на хавария — тоже. Тот знал ещё меньше его, всё же Риш после смерти Машея общался с АрСидом больше.

Сложить погребальный костёр для всех трёх сотен… Каждый из этого войска был достоин отдельного костра, а не торопливого сжигания, больше похожего на попытку как можно скорее избавиться от пугающих помощников.

— Весной вскроем могилы и одного за другим торжественно сожжём, — сказал хаварий Гед. — Весна самая прекрасная пора. Отправим со всеми почестями. Если только войны опять не будет.

«И если их сжечь ещё можно будет, — произнёс господин Наэш. — Чтобы мёртвая плоть сохранялась и восстанавливалась после увечий, она должна пройти кое-какие изменения. Но, может, я неправильно понимаю».

Лирка не стала говорить о подозрениях бывшего хайрена. Если раньше то, что тела остались без огненного погребения, казалось ей почти кощунством, то сейчас она не смогла заставить себя сжигать тех, с кем шла в бой. Разумом она понимала, что они уже давно мертвы, а Иррес утверждал, что наверняка и на перерождение успели уйти, но всё равно не могла смотреть на них как на тех, кто умер окончательно.

Они всё ещё были живы. Были живы в глазах и воспоминаниях тех, кто воевал с ними здесь сорок девять лет назад. Она видела, как некоторые воины, похлопывая мёртвых по плечам, уводили их к кострам, вкладывали в их руки чаши с вином и что-то рассказывали. Набрасывали на их плечи одеяла, чистили и точили оружие мёртвых, штопали или меняли их одежду. Слышала, как кое-кто из служивых, присев рядом с кем-нибудь из мёртвых, начинал глухо, а порой и зло рассказывать, какую же обиду тот ему при жизни причинил. Потом лицо говорившего расслаблялось, и он не очень убедительно заверял, что теперь и обиды не держит. Только злится, что тот так ловко от мести ушёл. Правду говорят, что враг порой ближе друга. А ещё видела, как некоторые оборотни почти задорно здоровались с Павшими, но старательно отводили взгляды от чьего-нибудь одного лица. Словно боялись растревожить собственные раны.

Нет, сжечь Павших сейчас, когда их глаза распахнуты — значит, причинить боль живым.

Была уже полночь, когда Павшие вновь вернусь в свой лес. Луна и волчий месяц сияли полными ликами, освещая засохшие потёки грязи на земле и придавая им вид застывших волн. В оживших руинах Арван-Ё плясали огни костров, и сам город превратился в священную гору Таита̀р[1], на склоны которой с приходом ночи спустились бессмертные. Верхняя часть заставы полыхала огнями так, словно крепость превратилась в факел. Всю полосу между городищем и заставой покрывали оранжево-красные языки пламени. Участвующим в похоронной процессии чудилось, что в красных отблесках прячутся души погибших, пришедших в эту ночь проститься с живыми.

И на этом фоне цветная сияющая полоса Леса, несколько побитая и почернённая пожаром, выглядела блекло и привычно.

В лесу Павших успели прибраться. Плиты всё также стояли вертикально, и выбитые на них имена и символы светились чётким серебристым светом, указывая, куда нужно идти. Мёртвые и сами знали дорогу, места покоя притягивали их. Но живые провожатые словно чувствовали себя обязанными указать путь.

— Так, постой… Ну куда ты чешешь? Дай осмотрюсь. О, вон! Туда нам.

То и дело раздавались тихие голоса. Лирка посмотрела на остальных и прихватила с собой одеяло, заподозрив, что прослушала какое-то распоряжение хайнеса.

— Ну, давай, друже, укладывайся, — бородатый детины на три ряда впереди суетился вокруг такого же бородатого Павшего, медленно ступавшего на своё каменное ложе. — Оружие я твоё начистил, вот щас верну… Да что ж ты так падаешь⁈

Мёртвый грузно осел, товарищ едва успел придержать, чтобы головой о край не ударился.

— Совсем башку не бережёшь? Ну без неё ты всяко страшнее будешь!

На пять могил левее сразу двое устраивали давно погибшего товарища на холодном камне.

— Ты теплее-теплее его укутывай, — увещевал один из них, — чтобы когда ожил, не совсем замёрзшим был.

И Лирка почувствовала досаду, сообразив, что прихватила одеяло из-за чужих надежд и суеверий.

Не оживут они больше. И дай боги, не придётся им вновь вставать на защиту этих мест.

Она неловко помяла одеяло и отложила его в сторону, под куст.

Машей уже лежал в своей могиле и сжимал в руках оружие. Глаза его всё ещё были открыты, и он невидяще смотрел на звёздное небо. Лирка сама оправила его одежду и вытащила наметённый ветром сор из могилы.

Риш стоял немного в стороне, ближе к вампиру, который замер у своей могильной плиты и не шевелился. Ожидал, когда его войско уляжется, чтобы занять своё место. Хайнес стискивал кулаки и смотрел на друга нечитаемым взглядом. Лирка понимала, почему он сам не подходит. У неё у самой стоял ком в горле. А он, хайнес, мог ли позволить себе слабость глазах других? Почему те, кто ведёт народ за собой, не могут позволить себе погоревать на глазах этого народа?

По другую сторону от вампира Лирка увидела хавария Геда и его жену, госпожу Жанию. Последняя прижимала к груди подушку и одеяло и тихо плакала, пока муж, стиснув зубы, с каменным лицом укладывал их погибшего сына в могилу.

— Вот, подушку ему, — слабым, охрипшим голосом прошептала госпожа Жания.

— Зачем ему подушка, дурная ты баба⁈ — вспыхнул хаварий Гед.

Выдержка его звенела до предела натянутыми струнами, руки дрожали. Он отпустил голову сына, и та глухо стукнулась о камень, слегка откидываясь назад. Подбородок вскинулся вверх, на шее ещё явнее обозначился кадык, и хаварий не выдержал.

— Давай её сюда! — и с раздражением выдрал подушку из рук жены.

Та совсем ослабла и опустилась на колени. А хаварий, сцепив зубы, изо всех сил пытался сдержаться и не замечал, что слёзы уже вовсю текли по его суровому, сейчас искривленному лицу и терялись в рыжей бороде. Он сам не понимал, что заворачивает холодное тело в совершенно ненужное одеяло, и только продолжал бездумно повторять:

— Вот… принесла… нужно оно тут…

Госпожа Жания мужа не слышала. Плача, она гладила холодные щёки сына, и всё то горе, которое она успела пережить почти полвека назад, вновь вспыхнуло, словно она только-только узнала, что их Ванар погиб. Плюнув на всё, хаварий осел на пятки и глухо завыл, утирая лицо широкой ладонью.

Лирка вновь посмотрела на лицо Риша и увидела то же выражение запредельного напряжения, которое только что лежало