Братья - Алёна Шахнина

— Ты сука… — прошипела я и добавила кучу мата. — Я убью тебя, тварь.

— Эй, что случилось? — влез Марк, пытаясь остановить меня.

— Не лезь, …..! — крикнула я, не стесняясь в выражениях, и он отшатнулся.

— Ты сейчас будешь у меня землю жрать, падла!

Ее испуганные глаза распахнулись так широко, что чуть не лопнули. Она сжалась в моих руках и пыталась что-то пропищать. И я замахнулась, сжав руку в кулак. Как же я хотела влепить ей по морде, как хотела разбить нос и губу!

Но мою руку остановили. Я дернулась, но не смогла справиться. И тут меня оттащили от блондинки, заставив отпустить ее. Нагло, уверенно, сильно.

— Успокойся, — раздался над ухом тихий, но твердый голос.

Я даже не знала, кто меня держит, мне было плевать. Я видела только Полину и ее страх. Она боялась. Она дрожала.

— Что ты сделала? — Марк повернулся к Полине.

— Да ничего я не сделала, пошутила просто! — взвизгнула блондинка. — Подумаешь, пусть мама новые штаны купит!

— Ты чокнутая, — выдохнул Марк.

Ее слова ударили меня так сильно, что я перестала дышать. Мама… купит… Мама никогда мне ничего не купит! И я вздрогнула. Ярость сменилась отчаянием и болью. Она не купит… Мамы нет больше и не будет… Мама даже не знает, во что я превратилась, кем я стала после ее смерти. Не знает, что больше нет той легкой, веселой девчонки, какой я была раньше. Теперь я — комок боли, гнева и ярости. Во мне не осталось ничего человеческого, кроме любви к брату.

Я сделала глубокий вдох, останавливая подступающие слезы. Слишком много свидетелей для моей слабости, я не могла себе этого позволить. Не могла дать еще один способ давления на меня и унижения. Реальность начала медленно настигать меня, и я почувствовала чужую руку на грудной клетке, тепло чужого тела за спиной и чье-то сердце. Кто-то прижимал меня к себе, пытаясь удержать от драки. Я дернула его руку, но он не поддался. Слишком сильная хватка, с которой мне не справиться.

— Отпусти, и я уйду, — сквозь зубы сказала я.

— Точно? — раздался голос, и я узнала его.

— Точно, Тимур. Отпусти.

Он медленно разжал руку, и я сразу шагнула вперед. Полина в испуге дернулась, но я не собиралась к ней подходить. Она не просто унизила меня, она сделала мне больно. Ударила в самое уязвимое место, и за это я могла растоптать ее прямо здесь, но больше не хотела. Я хотела только убежать и спрятаться, как я делала всегда, когда мне больно и страшно.

Я быстро взглянула в темные глаза позади себя и собралась бежать отсюда. Но тут же увидела Матвея, стоящего совсем рядом. Он смотрел с беспокойством и жалостью, и это сделало только хуже.

Не глядя на братьев и тупую блондинку, я зашагала прочь.

— Насть, подожди! — Матвей попытался остановить меня.

— Отвали, Матвей! — рявкнула я и сделала еще несколько шагов.

Я была противна сама себе. Я ненавидела эту жизнь и себя я тоже ненавидела. Потому что не умела просить и принимать помощь, потому что всегда пыталась справиться в одиночестве. И никогда у меня это не получалось.

И я остановилась. Пару секунд помешкала и обернулась.

— У тебя есть мяч? — спросила я.

— В институте можно взять, — сказал Матвей и подошел ближе.

— Поиграешь со мной?

— Идем.

Он не брал меня под руку, не толкал в спину. Матвей просто шел рядом, пока я давилась слезами. Пока пыталась успокоиться, до боли кусая губы. Я не хотела, чтобы меня видели такой: слабой, болеющей, униженной. Я не могла показать свою слабость, потому что меня гарантированно растопчут после этого. Но мне жутко хотелось реветь в голос, надрывая горло. Так сильно, что болело в груди.

Детдом не сделал меня сильной. Он научил прятать свою слабость.

Я осталась на уличной площадке дожидаться Матвея с мячом. Уткнулась взглядом в землю и считала про себя до ста. Потом в обратном порядке. И каждое число запечатывало слезы назад, закрывало их в тот бункер, что был специально приготовлен для всех моих уязвимостей.

Я давно не плакала. Так, чтобы по-настоящему выплеснуть все эмоции. Могла позволить лишь пару слезинок на встрече с братом, но быстро успокаивалась. И эта чаща уже давно переполнена, готовясь взорваться в любой момент. Но для этого мне нужно было место и одиночество, где бы я смогла порыдать, покричать и опустошить себя.

— Играем или просто покидаем? — спросил Матвей, выдергивая меня из мыслей.

— Играем, — выдохнула я и тут же заняла позицию на поле.

Мы бегали по полю, и прохладный ветер остужал разгоряченную кожу. Я выплескивала злость на мяч, стараясь загонять себя. Но легче не становилось, потому что Матвей жалел меня. Я чувствовала его жалость и то, как он аккуратно отбирает мяч. Это была не игра. Не та игра, какая была нужна мне для моей ярости. Это была жалкая попытка успокоить меня физической нагрузкой, но злила еще больше. Я толкалась, я показывала, что готова к настоящей игре, а он не реагировал. Удерживал от падения, не сопротивлялся моим порывам и был настолько аккуратным, что хотелось пнуть его, чтобы расшевелить.

И я сдалась. Бросила мяч, подошла к Матвею и схватила его за ворот футболки.

— Не надо меня жалеть, — прошипела я. — Только не ты, Матвей, и не сейчас! Если ты хочешь мне помочь, увидь во мне равного противника, а не жалкую девчонку.

— Насть… — попытался сопротивляться он.

— Либо ты играешь по-настоящему, либо проваливай! Мне не нужна твоя жалость!

Я смотрела в его глаза и тяжело дышала, пытаясь докричаться. Пытаясь дать ему понять, что только через силу и боль я могу почувствовать себя живой. Готова падать, разбивать руки и колени, но это единственный способ справиться с собой, со своей агрессией. Я знала, что мне нужно сейчас, знала, как подавить гнев и вернуть себе человеческий облик.

Матвей кивнул. Я разжала пальцы и отпустила его футболку — испачканную и помятую от моих рук. И мы начали играть. По-настоящему, на равных. Он, конечно, был сильнее физически и обходил меня по очкам, но мы играли без жалости. Толкались, я падала, валялась в пыли, сдирала кожу на ладонях, но вставала и продолжала. Это была не просто игра. Это был бой моей ярости с равным противником. Гнев, ненависть боролись с силой и ловкостью Матвея. А я пробуждалась. Я чувствовала каждую царапину, каждую ссадину и синяк на ногах. И мне это нравилось. Матвей