Пропавшая истинная - Лана Нежная

Егор ласково называл её «Луна. Моя луна». Наверное, из-за цвета шерсти. Мне это нравилось, звучало красиво. А вот волчице не нравилось. Она его к себе не подпускала. Стоило ему протянуть руку — она рычала, скалилась и просто отворачивала морду.

Пока я сидела в этом внутреннем «зале ожидания», я переосмыслила всё. С учётом новых вводных пазл наконец-то сложился.

Серый. Мой «пёс». Это его волк. Егора.

Я пришла к этому не сразу. Долго сопротивлялась, но другого объяснения просто не было.

Они никогда не пересекались. Когда я, после Серого, шла к соседу, он всегда выходил на крыльцо какой-то запыхавшийся, взъерошенный, странно одетый, будто натягивал одежду в спешке. А когда я при нём назвала Серого «дрессированной собакой»... он тогда чуть воздухом не поперхнулся. Закашлялся до слёз.

И самое главное. Он всё знал про камень. А на речке в тот день были только мы с Серым. Никто другой не мог знать, что волк разгрыз мой кулон.

Когда я наконец собрала всю волю в кулак и, игнорируя её сопротивление, загнала волчицу обратно внутрь, я даже вздохнуть не успела.

Буквально секунда. И тут же, прямо передо мной, на месте Егора появился Серый.

Он бросился ко мне, путаясь в одежде, и начал вылизывать меня. Лицо, шею, руки. Его язык был горячим, влажным, он приник ко мне, вдыхал мой запах, скуля и прижимаясь лбом к груди. Он ни разу не появлялся в этом обличье, пока я была в теле волчицы. Ни разу.

— Тихо, Серенький, тихо, — просила я, обнимая его за шею, пытаясь остановить этот поток нежности.

Он отстранился, сел на пол и смотрел на меня, склонив голову набок. Глаза умные. Он всё понимал. Всё. И там внутри — Егор.

— Ой, ой-ой! — вскочила я, судорожно таща на себя простыню с кровати, прикрывая грудь. — Отвернись!

— Умм... — он смотрел на меня с непониманием, моргая.

— Я же голая. Совсем! — возмутилась я, чувствуя, как пылали щёки.

Он нехотя вздохнул, поднялся и отвернулся.

Я быстро натянула льняной сарафан прямо на голое тело. Потом, вздохнув, собрала его одежду с пола — шорты, майку — и аккуратно, по-домашнему сложила её на стул.

— Пойдём завтракать? — спросила я, глядя на него. — Я так кофе хочу... — призналась честно.

Пошла на кухню. Серый шёл за мной. Когти цокотали по дереву. На кухне в кастрюле стоял свежий бульон с курицей. Пахло очень вкусно. И меня, что удивительно, даже не тошнило. Желудок работал как часы.

Но я хотела кашу и кофе.

Сварила. Он сидел рядом и наблюдал за каждым моим движением. Не отрываясь.

— Ты голодный? Кашу или мяса?

Он фыркнул. Звук получился очень человеческий, но с ноткой презрения.

— Я так поняла, это «нет».

Понесла свой скромный завтрак на крыльцо. Уселась в кресло. Серый вышел вслед за мной и лёг на своё привычное место.

Завтракала. Чувствовала себя... хорошо. Ничего не болело. Та ноющая, фоновая боль в боку, к которой я привыкла за последние месяцы, почти исчезла. Аппетит был отменный. Настроение тоже. Я была не в заточении. Волчица внутри затихла, свернувшись клубком. Мир был прекрасен.

Кофе был просто невероятный. Или у меня вкусовые рецепторы теперь работали иначе, или я безумно соскучилась по нему за эту неделю.

Поев, я обратилась к волку.

— Серенький, мне бы с Егором поговорить...

Фыркнул.

— Серый. Мне очень надо.

Фыркнул, крутил головой, скалился, показывая белые клыки.

Поняла. Он сопротивлялся обороту. Моя волчица делала так же, когда я пыталась её загнать внутрь.

— Егор, ты же меня слышишь! — сказала я вслух, глядя на его волчью морду. — Пожалуйста, договорись с ним. Я ничего не понимаю. Я неделю сидела в заточении. Волчица спала, а я нет. Это было похоже на ад.

Волк начал рычать. Не на меня. Он рычал внутрь себя, в свою собственную голову.

Он его не выпускал.

— Серенький, пожалуйста, — попросила я его мягко.

В ответ он громко фыркнул и отвернулся. Ничего не происходило.

— Плохой волк, почему ты меня не слушаешься? — спросила я, глядя на него максимально строго, как на провинившуюся дворнягу.

Он замер. Потом медленно упал на брюхо, положил тяжёлую голову на передние лапы и начал жалобно скулить.

Боже...

— Кто мне расскажет, что происходит, а? — вздохнула я. — Ты же не разговариваешь.

Вспомнила про телефон Егора. Альфа. Судя по всему, он много знает и может мне всё разложить по полочкам.

— Пойдём, теперь моя очередь хозяйничать в твоём доме, — кинула я ему и пошла в сторону калитки.

Волк послушно вскочил и плёлся за мной.

Зашла в его дом. Осмотрелась. Чувствовала себя какой-то воровкой. Мне был нужен выдвижной ящик. Звучало, как будто он доставал телефон именно из такого. Нашла его в старом письменном столе. Выдвинула. Там лежал допотопный кнопочный аппарат.

— Серьёзно? — посмотрела я на волка.

— Умм, — промычал он, видимо, не понимая моего недовольства.

Боже... как включить-то эту штуку? Как разблокировать этот кирпич? Как эта техника работает вообще, если у неё нет тачскрина?

Методом научного тыка разобралась. Экран загорелся. Нашла последние звонки. Один номер, подпись «Альфа».

— Можно я поговорю с ним? — спросила я волка. — Мне очень нужно поговорить хоть с кем-то.

Серый никак не реагировал. Значит, можно.

Нажала на кнопку вызова. Услышала длинные гудки. Щелчок.

— Егор, ну как у тебя там? — начал мой собеседник, даже без приветствия. Голос был глубокий, с хрипотцой, твёрдый и очень властный.

— Эмм... здравствуйте, — начала я.

Пауза.

— Катя?

— Да.

— Ну здравствуй, Катя. Этот паршивец опять его не выпускает?

— Мгм, — хмыкнула я. — Можете мне объяснить, что происходит? Я ничего не понимаю, пожалуйста.

— Хм... Ну давай знакомиться, потеряшка. Меня зовут Матвей, мне скоро стукнет сто десять годков, и я Альфа лесного клана, к которому относится твой паршивец.

— Кхм-кхм! — я даже подавилась воздухом, чуть не уронив телефон. — Сколько-сколько вам лет?!

— Полных сто восемь. Не удивляйся. Егор старше.

— А... ммм... Я Катя. Мне тридцать. И я умираю. Или умирала... А ещё у меня тоже оказалась волчица, о которой я до недавнего времени даже не подозревала. И она... она очень своеобразная... характерная, что ли. На Егора сегодня рычала, меня выпускать не хотела. А Серый тоже его не выпускает. А я... я неделю сидела внутри в полной тишине. Это было ужасно.

— Не обижайся на неё, — голос Матвея смягчился. — Она в тишине просидела тридцать лет. Представь, каково ей... А вот то, что она не признаёт Егора, — это плохо.

Я увидела, как Серый на полу