Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

— Если бы ты научил меня, как выбраться из этого хогтайла, может, я бы и добилась какого-то прогресса, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— Ты чувствуешь свои руки и ноги?

— Нет, и, наверное, у меня гангрена.

Его ухмылка превращается в широкую улыбку.

— Ты такая милая, когда драматизируешь.

— Я не драматизирую, — отвечаю я пронзительным голосом. — Эти веревки врезаются мне в кожу. А что, если у меня пролежни появятся?

Он бросает нож.

От этого всплеска адреналина у меня по спине бегут мурашки.

Я с криком отворачиваюсь в сторону. Нож опасно пролетает рядом с моим лицом и останавливается в пределах досягаемости.

— Эй, ты чуть не выколол мне глаз! — кричу я, бросая на него самый ядовитый взгляд.

— Сам себя разрежь.

— Как?

Он поднимает брови.

— Мне нужно заставить тебя действовать по принципу «бей или беги», чтобы ты завелась? Скажи слово. Я более чем готов пойти навстречу.

Мои мышцы напрягаются. Страх и возбуждение борются за доминирование внутри меня, вызывая боль. Я знаю, что он испытывает меня на прочность, хочет узнать, как далеко я зайду. Его подавляющее присутствие — сбивающий с толку коктейль, из-за которого я не могу ясно мыслить.

— Придурок. — Слово срывается с моих губ.

Улыбка сходит с его красивого лица, и оно из игривого становится зловещим.

У меня перехватывает дыхание, когда он лезет в карман, пробуждая во мне инстинкт жертвы. Что он сделает дальше?

Когда он достает пистолет, меня словно ударяет током, и я дергаюсь в своих путах.

Мгновения проходят в тишине, нарушаемой бешеным биением моего сердца. Оно бьется так сильно и быстро, что пульсирует мой клитор. По лбу стекают капли пота, пока я обдумываю свои варианты.

Стоит ли мне пошевелиться? Стоит ли заговорить?

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, повышая голос.

— Создаю ощущение срочности.

Когда в его руке появляется баночка с вазелином, по моей спине пробегает дрожь. Она опускается ниже, к промежности. Я начиталась достаточно непристойных книг, чтобы знать, что происходит дальше.

Я тянусь к ножу и хватаюсь за его рукоятку.

— Хорошая девочка. — Он направляется к кровати. Его член в штанах напрягается.

Ксеро возбуждает мой страх, но только если это он меня пугает. Он как эмоциональный вампир, который питается моей паникой. Хуже всего то, что наши утренние разговоры приучили мое тело возбуждаться от опасности.

Меня заводила мысль о звере в клетке, который жаждал моей униженности.

Но в этой спальне я была в безопасности, слушая его грязные и развратные слова, пока сама трахала себя его дилдо.

А теперь от мысли о том, что он смазывает пистолет вазелином, чтобы засунуть его куда-нибудь непристойно, у меня закипает кровь. Моя киска сжимается и пульсирует, хотя остатки здравого смысла подсказывают мне, что я должна быть в ужасе. Я раскачиваюсь из стороны в сторону, не понимая, пытаюсь ли я сбежать или создаю столь необходимое трение.

Почему он смотрит на меня с такого расстояния? Ему нужно подойти ближе.

— Я вижу много соблазнительных изгибов, но ничего режущего глаз, — рычит он. По моей спине пробегает дрожь от неожиданного удовольствия.

Он сокращает расстояние. Угрожающе приближается ко мне.

Мое сердце подпрыгивает к горлу.

— Стой!

Я сжимаю нож в связанных руках и верчу его в пальцах. Когда я пытаюсь перепилить веревки, ничего не происходит.

Я понимаю, что нож перевернут.

— Считаю до десяти, чтобы ты освободилась, иначе этот пистолет лишит тебя девственности в заднице, — бормочет он, проводя пальцами по моей щеке. От этого внутри меня вспыхивает жар.

По моей коже пробегают искры. Моя задница сжимается.

— Он заряжен?

— Есть только один способ это проверить, — бормочет он. Его теплое дыхание щекочет мое ухо, вызывая покалывание в коже.

Холодная паника охватывает меня, превращая кровь в лед. С приглушенным криком я заставляю себя перевернуть нож, направив лезвие в сторону веревок.

Свет с моего заднего двора проникает в комнату через окно, поблескивая на пистолете Ксеро. Не обращая внимания на надвигающуюся угрозу, я перерезаю упрямую веревку.

— Десять, — говорит он.

Его искусственно затемненные глаза следят за каждым моим движением, а рука задерживается на моей руке, вызывая прилив жара.

Мое сердце пропускает удар. Я делаю режущее движение между лодыжками, чувствуя, как рвутся веревки. Я бы воткнула этот нож ему в руку, но это бы испортило всю игру. А еще это бы его разозлило. Я не хочу злить Ксеро, даже если от этого я становлюсь мокрой.

— Девять.

— Я стараюсь, — кричу я и ускоряюсь. Его пальцы скользят по моей спине, заставляя кожу гореть от желания.

Ублюдок подается вперед, его внушительная эрекция упирается в ткань штанов. На мгновение я завороженно смотрю на пирсинг в виде лестницы Иакова, пока не понимаю, что это просто отвлекающий маневр.

— Восемь.

Веревка между моих лодыжек ослабевает, и мои ноги падают на матрас. Кровообращение в ступнях восстанавливается, и я чувствую покалывание, сопровождающееся острой болью. Нет времени проверять, не поранила ли я кожу.

Мои руки связаны за спиной, и путы на запястьях будут туго натянуты.

— Семь.

— Блядь!

Я перекатываюсь на край матраса, спускаю ноги на пол и сажусь. Нож остается у меня в пальцах, но угол наклона веревок невозможен. Я трачу драгоценные секунды на то, чтобы нащупать его, пока лезвие, наконец, не вонзается в веревку.

— Шесть, — говорит Ксеро, положив руку мне на бедро. Я вздрагиваю от неожиданности.

Черт.

Черт.

Черт!

Согнувшись в три погибели, я тянусь к веревкам, не обращая внимания на боль в предплечье. Такое ощущение, что все мышцы, прикрепленные к этим костям, сговорились, чтобы вызвать у меня «локоть теннисиста», тендинит и синдром запястного канала.

Но я продолжаю, чтобы сохранить неприкосновенность своей задницы.

— Пять.

Адреналин бурлит в каждом кровеносном сосуде, вызывая покалывание в коже. Я настолько сосредоточена, что весь мир вокруг меня исчезает. Есть только я, нож, веревка и надвигающаяся угроза в лице Ксеро Гривза.

Кровь шумит в ушах, заглушая его проклятый обратный отсчет.

Пот заливает мой лоб, стекает по бедрам, и все мое тело молит о пощаде. Я стою, согнувшись, и заставляю себя продолжать резать.

Он что-то говорит, гладит меня по волосам, и по моей голове, покрытой мурашками, пробегает волна противоречивых ощущений,