Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

на которых линии-стрелочки соединяют краткие тезисы. Из них получается только то, что Куприн, Богачев и Чернышевский общаются между собой, но это общение мало напоминает дружеское. Отношения трех мужчин больше похожи на деловые, да и те напряженные. Словно остались у них общие дела, но какие именно — неясно. При этом с Василием говорит только Чернышевский, а Богачев — демонстративно игнорирует. О разбоях и грабежах в городе им известно, но прямых упоминаний об этом нет, разве что шифры, но в них я так и не разобралась.

Ближе к восьми вечера мозг распухает от этих шифрограмм. Если прочту еще хотя бы страницу — он сдетонирует и голова, взорвавшись, распадется на кусочки. Гевельс с Данилом заняты изучением дел о разбоях — сегодня из отдела полиции целых два ящика привезли. Оба рассеянно машут из-за стола и снова углубляются в обсуждение. Расценив это как знак, что моя помощь не требуется, отправляюсь домой.

Жаль, что мысли невозможно выгрузить из головы и оставить на работе — в ящике стола или запертом на ключ сейфе. Они догоняют и следуют за мной, несмотря на развиваемую Гелендвагеном скорость. Максим поторопился с обысками, меня ослепили эмоции, а у Осипова слишком мягкий характер для того, чтобы сказать хоть слово против. Из-за этого мы оказались на несколько шагов позади противников. Обыграть их теперь будет непросто.

Погруженная в эти раздумья, я в очередной раз перекрываю выезд Костиной Камри (других мест на парковке всё равно нет) и поднимаюсь домой, но у самой квартиры попадаю в крепкие объятия — слишком знакомые для того, чтобы вырываться из них достаточно рьяно.

— Попалась, Мальвина, — констатирует Семенов.

Подхватив на руки, он легко перебрасывает меня через плечо и зачем-то тащит вверх по ступенькам.

— Что значит попалась? — переспрашиваю я, вернув дар речи. — Мне надо домой, а не наверх! Я хочу есть и спать!

На удар сумочкой по спине похититель никак не реагирует, но ситуацию проясняет, хоть и ненамного:

— Вернешься и поешь. И поспишь. Потом.

— Когда потом?

— После того, как мы поговорим.

Ну еще бы. Глупо было рассчитывать, что Семенов смирится моим побегом. Два отказа подряд не могли не задеть хрупкое мужское эго. Но ведь он первым сбежал, разве нет? Вместо того, чтобы спросить об этом, я спрашиваю о другом:

— А что мешало поговорить внизу?

— Прослушка и наружка[2]. — Поднявшись на пятый этаж, Костя аккуратно опускает меня на подъездную плитку и ехидно интересуется: — Неужели, тебе об этом не доложили?

Молча качаю головой, осмысливая то, что Семенов только что сказал. Прослушивающие устройства в квартире и наружное наблюдение кому попало не устанавливают. Значит Гевельс всерьез взялся за начальника тяжких оперов. Тем временем, Костя подталкивает меня к лестнице на крышу:

— Поднимайся, Мальвина.

— Мы могли бы поговорить у меня, — с сомнением произношу я, успев смириться с тем, что разговор так или иначе все равно состоится.

На двери крыши висит амбарный замок и табличка о том, что ключ от него можно найти у старшего по дому.

— Не могли бы, — качает головой Костя. — Потому что я не уверен в том, что тебя тоже не слушают.

Бли-и-ин. Гевельс не стал бы. Или стал? Признавая необходимость, я поднимаюсь по лестнице, попутно интересуясь:

— А о своей прослушке ты откуда узнал? И с каких пор ты стал старшим по дому?

— Ни с каких. Просто вырос здесь и у меня есть ключ, — объясняет он, открывая скрипучую дверь. — А о прослушке ребята из службы рассказали. Есть у меня там пара надежных знакомых.

Семенов щелкает выключателем, развеивая полумрак. Так, дожив до двадцати восьми лет, я впервые оказываюсь на крыше пятиэтажки — пыльной, но, как ни странно, чистой и незахламлённой. Даже паутины между деревянными перекрытиями нет. В центре огромного помещения дверь, чтобы выйти под звездное небо, но зимой там небезопасно.

— Это ты слил мой обыск? — в лоб спрашиваю я, когда Семенов закрывает дверь и оказывается от меня на расстоянии пары шагов.

Самое время перенять инициативу и всё выяснить. И по тому, как Костя закатывает глаза, ответ становится понятен до того, как он с раздражением произносит:

— Не твой, а этого краевого Герпеса. Слово Геморрой подошло бы ему больше, но я не готов жертвовать рифмой.

Злость взрывается в груди мгновенно — жгучая и едкая, как кислота. Она застилает глаза непрошенными картинками. На первой Куприн сжигает улики, на второй — удаляет список вызовов телефона, на третьей — ехидно ухмыляется, зная, что я ничего не найду. Быстро моргаю, чтобы исчезло видение высокомерной Князевой, чье присутствие испортило обыск еще больше. Хочется придушить Семенова — организатора и спонсора моего провала. Он ведь мог хотя бы для приличия сделать вид, что не виноват, но не стал утруждаться.

— Это был мой обыск, Костя! Мой! А ты предупредил потенциального подозреваемого! Блин, да как ты вообще об этом узнал?

Ярость совершенно его не трогает, а отскакивает, как капли осеннего дождя от ткани зонта. Семенов пожимает обтянутыми футболкой плечами — для того, чтобы утащить меня сюда, пришлось действовать быстро и одеться он, очевидно, не успел. От Кости привычно пахнет осенью и уверенностью в том, что всё, что было сделано — сделано правильно. Это злит еще сильней, а он спокойно пожимает плечами:

— Легко было догадаться, Мальвина. Ты слишком громко собираешься. Да и остальные следователи были онлайн в месенджерах с четырех утра. О рядовом выезде на дежурный осмотр мне бы доложили. Раз не доложили — значит реализация. Если реализация касается вашего отдела и не касается моего, значит краевая. Вуаля.

Бли-и-и-ин. Надо же мне было уронить телефон! И хотя Семенов только что косвенно признал вину, выяснилось, что обыск в какой-то мере слила я. Круг замкнулся. Хмурюсь и до боли закусываю щеку изнутри. Спрашиваю уже спокойнее:

— Зачем ты это сделал?

Он ведь точно не стал бы так подставляться ради обычного информатора. Значит Куприн — не просто информатор. Гевельс прав — Костя связан с преступными делами Василия. Семенов делает шаг ближе и отвечает вопросом на вопрос:

— Ты хочешь добиться справедливости или, как Герпес, втупую, не разбираясь в обстоятельствах, привлечь МИГ?

В какой-то мере это тоже ответ. Как минимум — признание, на чьей он стороне. На этот раз наши стороны разные. Поэтому я тоже отвечаю вопросом на