Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

— Ничего, — признаю я, а от досады хочется скрипнуть зубами. — Проверю детализацию. Возможно, что-нибудь даст…

— А возможно — не даст. И что тогда? — Максим кривит лицо. — Куприн — единственный, кого невозможно прослушать и именно с ним такой прокол!

— Почему невозможно? — интересуется Даня, не поднимая глаз от протокола, который всё ещё дописывает.

Явись к Василию он или Гевельс, результат обыска был бы тем же. Пепел и удаленный список последних вызовов. Поэтому я всего лишь знатно и со вкусом потрепала Василию и Анисе Князевой нервы, но и своих на обыске оставила немало.

— Куприн еще в девяностые сделал такую шумоизоляцию, через которую не пробиться. Он не пользуется интернетом и допускает в свою квартиру только проверенных людей. Не раз пытались подобраться к нему — безрезультатно.

Не зря в библиотеке Василия пылится столько книг о разведчиках — и художественных и документальных. Мы вывернули каждую из них, но ни в одной не нашли ничего компрометирующего. Ничего, что позволило бы отправить Куприна в изолятор. Пришлось ограничиться вызовом на допрос. Но наша игра только началась. Так даже интересней.

К счастью, Гевельс вскоре переключается на обсуждение Чернышевского и Богачева, а я облегченно выдыхаю. Максим надеется, что обыски всколыхнут МИГ и кто-нибудь из фигурантов проколется. Так часто бывает. Желание обсудить из ряда вон выходящие события заложено в человеческой природе. Вот только я никак не могу отделаться от ощущения, что фанатеющий от книг о разведчиках Куприн просчитал нашу стратегию наперед.

Осипов покидает кабинет первым, он теперь работает на месте Серегина. Я тоже собираюсь восвояси, но Гевельс останавливает коротким вопросом:

— Кому ты сказала об обыске, Алина?

Скрыть раздражение не получается:

— Никому я не говорила. — Недовольно закатываю глаза и, скрестив руки на груди, добавляю: — Подозреваешь меня? Если хочешь знать, я не меньше твоего мечтаю упечь Куприна за решетку.

Максим ведь все равно уже знает или догадывается. Поэтому скрывать своё отношение к происходящему не хочу. Недоверие между мной, Данилом и Гевельсом может сыграть плохую шутку. Мы не команда, а если хотим добиться результата — придётся ею стать.

— Я должен был спросить. — Максим решает не спорить и миролюбиво поднимает ладони. — Закажи детализацию его звонков.

— Уже. То, что именно мой обыск слили — не повод обвинять меня в непрофессионализме.

— Значит, признаёшь, что слили? — Он отпивает из кружки кофе, который наливал еще утром и задумчиво закусывает губу. — СОБР не мог. Они за это головой отвечают. Кто тогда?

Я тоже от кофе не отказалась бы. Адреналин, подпитывающий утренний запал махать шашкой направо и налево давно иссяк и теперь хочется уснуть стоя. Тем не менее, не факт, что даже вечером мне это удастся. Расстроенно качаю головой:

— Понятия не имею, но разберусь, — Обещаю я, а потом неожиданно даже для самой себя спрашиваю: — Почему ты скрыл реализацию от тяжких?

Максим постукивает кончиками пальцев по столу. Уверена, Осипову он с утра солгал или, как минимум, рассказал не всё. Жду, скептически скрестив руки на груди. Но вместо ответа Гевельс спрашивает:

— По-твоему СОБР справился хуже?

— У них другие задачи. Они — не оперативники. Тяжкие опера в любом случае понадобятся, чтобы сопровождать работу по делу…

— Не понадобятся, — перебивает Максим. — Дело будут сопровождать оперативники службы безопасности.

— Почему? Работать по таким делам — непосредственная обязанность тяжких. Сеть информаторов Семенова весь город охватывает.

Гевельс щурится так, словно я не Костю только что похвалила, а его лично оскорбила до глубины души:

— А как ты думаешь, почему? — скалится он и, посчитав вопрос риторическим, отвечает сам: — Семенов — тот еще оборотень в погонах, Алина. Именно он игорную деятельность Куприна и прикрывает.

Замираю, осмысливая услышанное. Переварить то, что Семенов, строящий из себя борца за справедливость, замешан в криминале, получается с трудом, поэтому я с деланым равнодушием интересуюсь:

— Есть доказательства?

— Были бы, он бы уже в изоляторе сидел, а не руководил своим отделом разгильдяев, — фыркает Гевельс. — Но в том, что это именно так, у меня нет сомнений.

Почему-то у меня тоже нет. Если Максим прав, многое становится понятным. Детали складываются в голове в правильный пазл. Вот почему Семенов не хотел, чтобы Куприн фигурировал в деле об убийстве, а Василий рассказал Косте об Арине — был обязан за помощь. Теперь понятно, за какую именно. Эти мысли в течение дня отказываются покидать мою голову.

А когда внутри черепной коробки вместо мозга — каша из подозрений и предположений, работать получается с трудом. Открыв в компьютере чистый бланк протокола допроса, я пытаюсь набросать тезисы завтрашнего диалога с Куприным, но спустя полчаса лист остается чистым. Бросив эту затею, я поднимаюсь с кресла и заглядываю в кабинет Тетерина:

— Занят?

Спрашиваю, скорее для приличия, потому что и так вижу: Пашка аккуратно опускает в тяжелый металлический станок листы дела. Складывает он их определенным способом — ёлочкой, чтобы расположение листов разнилось на пару милиметров. Новички так не делают. Во-первых — муторно, а во-вторых, если перешивать придется — замучаешься. Но те, кто работает много лет, знают: уголовное дело — лицо следователя и не упустят лишний повод выделиться таким способом.

— Заходи, — разрешает хозяин кабинета, выверяя расстояние между листами.

— Помнишь, ты говорил, у тебя в телефонной компании кто-то знакомый есть? Мне детализация нужна. Срочно.

— Нужна — значит сделаем, — легко отзывается Тетерин и, закончив складывать дело, принимается готовить картонную обложку. — Ты документы отправила уже? Они электронный ответ в течение суток подготовить могут.

Меня этот вариант устраивает. Быстрее всё равно не получится, а так я совсем скоро узнаю имя того, кто слил мой обыск. Поблагодарив Пашу за помощь, я не спешу уходить. Устраиваюсь на стуле для посетителей и наблюдаю за тем, как следователь отмеряет линейкой нужные расстояния на картоне и расчерчивает ровные линии. Спрашиваю будто бы невзначай:

— А можешь дать допрос Тихомирова почитать?

Тетерин вздыхает. Демонстративная беспечность его не обманула — он прекрасно знает, насколько сильно мне хочется заглянуть в дело убийцы моей сестры. И настолько же сильно считает это желание неправильным:

— Алин, ну не мучила бы себя. —