Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

— Думаю, ты и сама знаешь, но всё же, — командным тоном напоминает о своем существовании собеседник и бросает, прежде чем положить трубку: — Никому об этом ни слова.

Ещё бы. Да и какие тут слова? Собраться бы успеть, даже над трещиной, разделившей дисплей телефона на две неровные части горевать некогда. Я торопливо чищу зубы и умываюсь. Деловому костюму предпочитаю форму — не зря же я её из квартиры забрала. В ушитой по фигуре темно-синей юбке, рубашке и кителе я выгляжу устрашающе, а сегодня это как нельзя кстати. Обыск — отличная возможность сбить свою кеглю.

Лишь спускаясь по лестнице замечаю, что в сознании снова размеренно и гулко тикают невидимые часы. Не о них ли пыталась предупредить Ри? Что они отсчитывают на этот раз? Некогда рассуждать о предупреждениях и недомолвках. Я подумаю о них, но позже.

На улице тихо и морозно. Снег скрипит под подошвами ботинок. Оказавшись у машины, поднимаю взгляд на окна Семенова. Свет не горит, но кажется в темноте оконного проема только что мелькнул мужской силуэт. Костя хитрее меня и наверняка просто ждёт, пока я первой уберу машину. Понимает: спустится сейчас и я назло не сдвину Гелендваген с места до самого вечера. Интересно, как мы тогда объясним Гевельсу причину опоздания?

Хмыкнув, сажусь за руль. Я ещё отомщу Семенову, но не сегодня. Сейчас цель иная. Добираясь на работу, размышляю о том, каким образом смогу наказать Куприна за бездействие, стоившее жизни моей сестры. Он мог вмешаться. Мог спугнуть убийцу. Мог вызвать полицию или скорую, но не сделал вообще ничего. Совсем.

Умышленно культивирую в себе злость и ярость. Во время подобных сегодняшнему мероприятий без этих эмоций не обойтись. К моменту, когда я решительно вхожу в отдел, ненависть к Куприну вспыхивает и грохочет в груди ярко-красными фейерверками. Даже толпящиеся в коридоре сотрудники СОБР[1] почтительно расступаются, а Гевельс одобрительно хмыкает:

— Отлично, Алина, ты первая.

Это он отсутствие Осипова имеет ввиду, потому что в отделе слишком многолюдно для пяти утра. В кабинете заместителя руководителя, который со вчерашнего дня занимает Максим, стерильно чисто, а аромат кофе такой стойкий, что остатки сна окончательно улетучиваются.

Данил присоединяется к нам спустя несколько минут — запыхавшийся и хмурый. Он не из тех, кто станет открыто выражать недовольство. Вместо этого Осипов интересуется:

— Какой план? Сначала обыски?

— Да. — Новый хозяин кабинета коротко и серьезно кивает. — Начинаем одновременно. Я захожу к Богачеву, ты к Куприну, а Алина к Чернышевскому…

— Нет, — заявляю я, не дав Максиму договорить. Ловлю его удивленный взгляд и категорично добавляю: — К Куприну поеду я.

Так не принято. С руководителем следственной группы не спорят. Но мой тон не допускает возражений, а выражение лица — жемчужина коллекции убийственных взглядов. Поэтому пронимает даже Гевельса. Настолько, что он решает не выяснять причины такой позиции. Спрашивает о другом:

— А справишься?

— Не сомневайся, — с холодной готовностью обещаю я.

Как бы ни был страшен Куприн, я сейчас страшней. Максим недостаточно хорошо меня знает. Он сомневается и готов продолжить задавать вопросы, но на этот раз перебивает Осипов:

— Почему СОБР, а не тяжкие опера?

Я и сама за сегодняшнее утро не раз об этом думала. Остановилась на том, что дело в недоверии, которое Гевельс испытывает к Косте. В сомнениях, чью сторону Семенов займет в объявленной краевым следователем войне. Как бы там ни было, признаваться в этом Данилу он не спешит. Заявляет высокомерно:

— Это не их уровень. Каждый из сегодняшних фигурантов потенциально опасен и может оказать вооруженное сопротивление. Ребята из СОБРа гораздо лучше обучены нейтрализовать такие угрозы.

Может и так. А может Максим не доверяет и Осипову тоже. Сложно будет работать в обстановке подозрительности, но других вариантов ни у кого из нас нет. И когда я еду в тонированном микроавтобусе, окруженная мужчинами в масках, стараюсь абстрагироваться от ощущения неправильности происходящего.

Всё, что есть на Куприна, Богачева и Чернышевского — туманные намеки и предположения. Звонки, совпадающие по времени с разбоем в одном из городских кафе. Расшифровки телефонных переговоров Чернышевского и Богачева о неких «делах». Показания ранее судимого засекреченного свидетеля о том, что его пытались вербовать в МИГ. Всё это косвенно. Домыслы. Как выражается Семёнов — «одна бабка сказала».

Мысленно взвешивая на невидимых весах имеющиеся против загадочной троицы улики, объективно признаю, что обыски слишком напоминают отчаянную надежду найти хоть что-то. При иных обстоятельствах я бы даже нашла предлог, чтобы отказаться участвовать в подобном фарсе, но сейчас есть нюанс: желание отомстить Куприну. Поэтому все сомнения о моральности и справедливости отскакивают от меня и рассыпаются где-то на темном полу салона микроавтобуса. Катаются там среди ног, обутых в одинаково-черные берцы.

У Рины был шанс, несмотря на все усилия Тихомирова остаться в живых. В первые минуты мою сестру можно было спасти. Я столько раз в кошмарах переживала смерть и вместе с ней, и вместо неё. Просыпалась, мокрая от испарины, жалея, что именно мне суждено было остаться, а ей — уйти. Я не просто злюсь на Куприна — я его ненавижу. Он ничем не лучше убийцы. Бездействие — тоже форма вины. Ярость густой и черной субстанцией зарождается в груди и растекается к кончикам пальцев. Прикрыв веки, позволяю ей заполнить меня доверху и когда микроавтобус останавливается у дома десять по улице Свиридова, готова разорвать Куприна на части.

— Ждём команды, — коротко объявляю я сопровождающим — в отсутствии Гевельса группа подчиняется мне.

Три обыска должны начаться одновременно, став неприятной неожиданностью для тех, в чьи жилища с самого утра ворвутся люди в форме. В ожидании звонка от Максима или Данила, я со скучающим видом смотрю в окно. Слишком много эмоций вызывает это место — столько воспоминаний с ним связано. Здесь погибла Рина. Здесь я допрашивала Ираиду Сигизмундовну с её мушкетерскими корги. Здесь целовалась с Семеновым и собиралась на роковую встречу с убийцей тоже здесь. Теперь вот ещё обыск у Куприна.

Максим звонит через несколько минут. Получив сигнал начинать, я в сопровождении группы в масках выхожу из машины. В предрассветные часы на улице холодней всего — ночной мороз успела сменить утренняя стужа. Дыхание вырывается изо рта облачками густого белого пара и рассеивается в темноте.

Бесшумно открывается замок домофона в подъезде. Бесшумно поднимаются по ступенькам люди. Бесшумно они встают по обе стороны от нужной двери