Черно-белые чувства - Дарья Волкова

* * *

Все отделение с утра гудело. Что теперь? Халяева же увезли, должно все вернуться в обычное русло. А вот и нет.

— Под монастырь меня подводят, — ворчал Наум Николаевич. Вид он имел и в самом деле недовольный, не наигранно. — Вот зачем мне этот, простите за бедность речи, геморрой, на старости лет?

Хирурги в ординаторской переглядывались — пока молча. С утра их огорошили новостью о том, что Гарницкий уходит с должности заведующего нейрохирургическим отделением. Вроде бы как на повышение, на начмеда — ведь больница существует без начмеда уже почти месяц — но это не точно. А что точно — что заведующим назначен Наум Николаевич. Артем то и дело ловил на себе любопытные взгляды. Он к ним давно привык, но сейчас вообще не понимал, к чему они? Ладно, по поводу Халяева к нему был повышенный интерес. Сейчас что? К смене заведующего отделением Артем никаким боком.

— Принимайте поздравления, Наум Николаевич, — первый нарушил молчание Артамонов. — Вы гораздо лучше, чем Гарницкий.

Кто-то рядом хмыкнул, явно поддерживая. Кто-то вполголоса сказал: «Точно».

— Не подхалимничай.

— По факту.

— И ты, Брут, — вздохнул Наум Николаевич, вставая. — А еще лучший ученик. Ладно, пошел в дела вникать. Житие мое…

А Артем пошел на обход с мыслями о том, что все-таки что-то странное с этими кадровыми ротациями. Обычно предварительно циркулируют хоть какие-то слухи. А тут — совершенно на пустом месте. Ладно, это не его дело, в конце концов. А Наум Николаевич Артему совершенно точно гораздо более симпатичен, чем Гарницкий. Да и вообще, наставнику давно пора переходить на более легкий труд, а не отстаивать часами в операционной.

* * *

Таисия остановилась в паре шагов от поворота коридора, услышав знакомый голос. Говоривших она пока не видела, но хорошо слышала. Это были Михаил Юрьевич и еще кто-то. Именно этот кто-то сейчас говорил.

— Михаил Юрьевич, вы и не обязаны во всем этом разбираться, у вас своих дел более чем достаточно. Но мне-то вы верить можете. Мы провели все основные обследования, изучили всю медицинскую документацию. И я вам со всей ответственностью заявляю — Артамонов сделал все, как положено. Даже больше вам скажу — он сделал практически невозможное. Сейчас, когда Павел Михайлович уже точно стабилен, я могу вам сказать — положение было серьезнейшее. Может быть, рискуя впасть в пафос, все же скажу — Артем Александрович вашему сыну жизнь спас. Ну, или, как минимум, ментальное здоровье.

— Вы хотите сказать, что… что все было сделано… как положено?

— Михаил Юрьевич, все было сделано не просто, как положено — все было сделано великолепно. Лучшего и нельзя было. Так что ваши сомнения абсолютно беспочвенны. Впрочем, если они все же остаются, вы можете показать сына профессору Батюшко. Он в нашем деле сейчас один из лучших, по моему субъективному мнению — так и вовсе номер один. Вот, только два дня как с ним общался на конференции. К нему на консультацию попасть очень сложно, но для вас я договорюсь. Только не сейчас, конечно. Все-таки сейчас Павла Михайловича тревожить перевозками не стоит, лучше подождать.

— А что, этот ваш Батюшко сюда приехать не может?

Ответили Халяеву после паузы, как-то более сухо и чуть ли не с укоризной.

— Ну не настолько же острый случай, Михаил Юрьевич. Чтобы сам профессор Батюшко…

— Ладно, понял, — Халяев тоже ответил после паузы и резко. И, потом другим тоном: — Ну что, Анна Евгеньевна, как там наш болезный?

Судя по фразе, к говорившим подошла Халяева. Она начала отвечать, но Таисия дальше не стала слушать. Она сделала несколько шагов назад, вышла на лестницу, поднялась на два пролета. Встречаться с Халяевыми Тая не хотела. Вроде бы, ничего криминального не происходит, они знали, что Тая приедет. Но именно сейчас — не хотела. Не могла.

Через какое-то время послышалось, как открылась и закрылась дверь, потом шаги. Таисия заглянула в пролет. Увидела две макушки — светлую Анны Евгеньевны, почти без седины — Михаила Юрьевича, отступила назад. Подождала еще пару минут для верности — и вернулась в отделение.

* * *

— Только недолго. И не волновать.

Таисия кивнула и открыла дверь белого матового стекла.

Паша выглядел так ужасно, что она запнулась прямо на пороге. И все мысли о тех событиях пятилетней давности вылетели из головы. Как она могла думать о Паше так плохо, когда он…. Когда он так плохо выглядит?! Да и чувствует себя, наверное, так же.

— Тая, прекрати смотреть на меня с таким ужасом.

Она едва слышно выдохнула, переступила с ноги на ногу — и шагнула вперед. К кровати.

Это все было… страшно. По-настоящему страшно. Забинтованная белая голова, темные круги под глазами, запавший рот и хриплый слабый голос.

Человек пережил тяжелейшую аварию. Был на грани жизни и смерти. Перенес серьезную операцию. А Таисия собралась устраивать ему допрос!

Тая подошла совсем близко к кровати и замерла. Она не знала, что делать. Можно Пашку целовать? Если можно, то куда? Так и не решилась, просто взяла за руку, аккуратно сжала. Пальцы показались ей холодными.

— Ты обещал, что до свадьбы заживет.

— Видишь, я все для этого делаю. Даже больницу сменил.

И снова вернулись мысли об Артамонове. И те подслушанные слова из разговора Михаила Юрьевича и, скорее всего, директора этой клиники. Ну, или кого-то в ней важного.

Что-то не так с Артамоновым. Что-то там сидит, в прошлом. И без понимания, что же там было, Таисия просто не понимала, что делать. И кто сейчас лежит перед ней.

Она вчера долго думала обо всем этом. Так долго и много думала, что у нее разболелась голова. Но так и не поняла ничего. И в какой-то момент пришла мысль позвонить отцу. И рассказать все, и спросить совета. В том, что папа и выслушает, и сможет что-то подсказать — Тая не сомневалась. Для нее отец был воплощением житейской мудрости. Она уже почти решилась. Но время было позднее, а папа ложится спать рано.

Теперь она жалела, что не позвонила. Не посоветовалась. Потому что сейчас Таю разрывало. Пашка выглядит ужасно, он явно не здоров — кто будет здоров через две суток после серьезной операции? И сейчас явно не самое подходящее время, чтобы задавать ему вопросы… Такие вопросы.

А что делать самой Тае?! Если она не понимает, кто теперь