Черно-белые чувства - Дарья Волкова

Господи, как же это… сложно!

— Тая, ты почему молчишь?

— Извини, — она тряхнула головой. — Как ты?

— Могло бы быть и получше. Но в целом… Нормально. Мать сказала, что ты к ним вчера заезжала?

— Да.

— Что, отец сильно на меня злится?

Таисия не ожидала такого вопроса. Как будто он какой-то… детский. Не взрослый. Паш, а ты сам понимаешь, что натворил дел? Да, в этот раз ты влетел в отбойник. И пострадала только твоя машина. Но ты же взрослый. Ты должен понимать, что так нельзя. Таисия не сомневалась, что причиной аварии стала неумная тяга Паши к скорости. И вот теперь спрашивать, не сердится ли отец… А ты, Паш, ты сам на себя не сердит?

Она неопределенно пожала плечами.

— Тебе привезти что-нибудь?

— Не надо. Мать все привезла.

Они снова замолчали. Тая не понимала, почему ей так тяжело говорить с Павлом. Раньше таких проблем не было.

— Как врач? Хороший?

Теперь уже Паша неопределенно пожал плечами.

— Врач как врач.

Он это уже говорил. Про Артамонова. Ровно с теми же равнодушными интонациями. И потом вдруг резко сменил тон, когда Тая сказала, что разговаривала с ним.

И тут вдруг силы сдерживаться исчезли. И Таисия произнесла фамилию, которая неудержимо рвалась из нее.

— А мне так понравился доктор, который тебя оперировал. Артамонов.

Тогда у Павла сменился тон. Сейчас у него поменялось выражение лица. Взгляд. Взгляд стал цепким. И жестким.

— Он тебе сказал что-то?

Формулировка была более чем красноречивой. Даже «Не что он тебе сказал?». А «Он сказал тебе что-то».

И Тая поняла, что она не может не задать этот вопрос. Здесь и сейчас. Дальше быть в неведении она не в состоянии.

— Тая, не молчи! — громко.

— Это правда? — в противовес тихо.

Павел шумно выдохнул, повернул голову. Щека дернулась. Таю кольнула жалость. Да что же она делает?! Надо было подождать. Неужели это так трудно — подождать?

— А что тебе сказал отец? — Павел так и говорил, глядя в стену.

— А при чем тут Михаил Юрьевич? Паша, это произошло с тобой. Ответь мне. Это… это ты сделал? — она шумно выдохнула. Сглотнула. Молчи. Молчи! Молчи!!! — Паша, это ты виноват в той аварии? В которой погибли жена и дочь Артамонова?

Он ответил не сразу. После значительной паузы.

— А если и так?

Тае хотелось кричать. Визжать. Скажи! Скажи прямо и определенно!

Но нельзя. Ее сдержали сказанные медсестрой слова: «Не волновать».

— А это так?

Он все-таки повернул лицо от стены. Павел по-прежнему выглядел ужасно, но жалость почему-то перестала сжимать сердце.

— А тебе прямо надо знать?

— Надо.

Он помолчал.

— Ну, я. Дальше что?

В Таисии все замерло. Так просто.

Ну, я. Я убил двух человек и живу с этим дальше.

Тая нащупала стул рядом, опустилась на него. Голова кружилась, ноги не держали.

— Что, Тая? — голос Паши стал громче. — Что?! Ты меня теперь бросишь?!

Она моргнула несколько раз. Свет в палате резал глаза.

Паша, тебя только это сейчас волнует? Брошу ли я тебя? Остальное… менее важно?

— Паш… Но ведь это… Это… — у Таисии не находилось слов. — Так ведь нельзя, — закончила тихо.

— Что — нельзя?! Ты так говоришь, будто я прирезал кого-то! Автомобильная дорога — это место повышенной опасности! Люди там постоянно погибают. Статистику по ДТП хочешь?

— Не хочу.

— Ну, так прекрати вести себя так, будто я их придушил собственными руками, Тая! Была метель! Было скользко. Были сложные дорожные условия. Автобус этот дымил, как черт знает что.

— То есть, ты не виноват?

Он шумно выдохнул. Прищурил глаза.

— Суд решил именно так.

— А на самом деле?

У Павла снова дернулась щека.

— Как получилось — так получилось.

Так получилось. Просто так получилось, что двух человек нет в живых — молодой женщины и маленькой девочки.

— Если бы не ты, Паш — они бы сейчас были живы.

Таисия теперь не видела ни бинтов, ни синяков под глазами, ни заломов около рта. Только взгляд.

— Ну и? Тая, это было пять лет назад! Здесь и сейчас я жив. А их уже не вернуть.

Ровно те же слова, что и у Михаила Юрьевича. И от ощущения, что они ее не понимают и не поймут — оба Халяевы, и отец, и сын, а она не поймёт их, их правду — затошнило, внезапно и вдруг.

— Тая… Ты же меня не бросишь из-за этого? А как же — и в богатстве, и в бедности, и в болезни, и в здравии?

— Ты еще Библию процитируй.

— Не владею материалом.

Таисия тоже не владела, поэтому даже если бы процитировал — не поняла бы. Она вообще уже ничего не понимала. То, что для нее было бесспорным, для человека напротив было чем-то… чем-то совсем малозначимым.

— Ты хотя бы раскаиваешься?

Она сказала и тут же поморщилась. Хотя бы… Какая нелепая формулировка. Словно речь идет о ребенке и о разбитой вазе.

Паша тоже хмыкнул — будто даже презрительно.

— Тая, ты как с Луны свалилась. Мы не в церкви, и я не на исповеди. Тебя в семью взяли не для того, чтобы ты сейчас выделывалась. Не впадай в пафос, тебе не идет.

Тая замерла.

Тебя в семью взяли… Выделывалась… Откуда эти слова вообще взялись?! Внутри вдруг появился кусок льда.

Руки сами собой пришли в движения, пальцы одной начали крутить и потихоньку стаскивать подаренное Пашей кольцо с другой. Это движение от Павла не укрылось. Он сощурился.

— Тая, не дури, — кольцо уже дошло до второй фаланги. — Тая! Ты бросишь меня, когда я с пробитой башкой лежу в больнице?!

Таисия замерла. Больше всего сейчас она жалела, что не позвонила отцу. Что не прикоснулась к его мудрости и теплоте. Если бы она вчера поговорила с ним, сейчас Тая бы точно знала, что делать.

Зато Таисия точно знает, чего она сделать не может. Не сможет — и все. Не сможет делать вид, что ничего не произошло. Что просто так получилось. Что ничего нельзя изменить.

Кольцо окончательно соскользнуло с пальца.

— Таисия, не смей! А где же женская верность и преданность! Ты вообще меня любишь?!

Тая положила кольцо на тумбочку. Внутри все болело. Болело сильно. Наверное, так себя чувствует человек, у которого заживо что-то гнило — рука, нога. Гнило, адски болело. И вот ему это отрезали. И тоже адски больно. Но зато есть шанс выжить.

Тая отвернулась, не глядя